«С пересохшим горлом я чувствую себя не очень хорошо», — сказал я. «Давайте посмотрим, что может предложить район в плане освежения».

«Я так и думал, что ты это скажешь».

Мы направились в развлекательный район, где было множество ресторанов и баров. Рим — город таверн, киосков с едой и уличных торговцев, но Байи, как обычно, отличаются от других. Здесь были просторные дворы, уставленные столами, где по умеренным ценам подавались изысканные обеды и ужины. Главное отличие между едой в таком месте и едой в частном доме заключается в том, что за столом гости сидят, а не полулежат.

Девушка принесла нам превосходное вино, а я заказал большие порции пикантного рыбного рагу. Мы ели, размышляли, обсуждали, но так и не пришли ни к чему. У нас было предостаточно обстоятельств и подозреваемых, и всё же мы были ужасно невежественны в некоторых ключевых вопросах.

«Претор Метелл!» — прокричали женщины нараспев, когда хотят привлечь ваше внимание издалека. Я оглянулся и увидел Кадриллу, жену Мания Сильвы, отчаянно махавшую рукой. Она бросилась к нашему столику, а за ней следовал раб, нагруженный свёртками — несомненно, добычей триумфального дня шопинга. «Можно присоединиться?»

«Пожалуйста», — сказал я, озадаченный таким кажущимся дружелюбием.

«Клит, — сказала она рабу, — отнеси эти вещи в дом и прикажи прислать мне носилки». Не говоря ни слова, мужчина ушёл. «Я надеялся найти тебя сегодня, претор».

«Меня это, должно быть, удивляет», — сказал я. «Ваш муж был очень недоволен мной».

Она весело рассмеялась. «Ах, так и было! Так ему и надо, раз пытался передать такую явную взятку. Бедный Маний! Этот хитрый критянин ещё больше его влипает». Она взяла чашку у официантки и осушила изрядную порцию.

«Диоген действительно подделывает духи?» — спросил я.

«Понятия не имею. Если он это сделает, этого будет достаточно, чтобы обмануть меня. Но двурушничество и подкуп у критян — это инстинкт, они просто ничего не могут с собой поделать. Диогену приходится перехитрить всех своих конкурентов, если это вообще возможно».

«Вы хотите сказать, что слова вашего мужа о том, что Диоген был таким трудолюбивым и находчивым бизнесменом, были неправдой?»

«О, всё это правда. Но, видите ли, этого мало. Диоген никогда не мог довольствоваться тем, что он преуспел благодаря упорному труду, мужеству и уму. Он должен знать, что всех обманул. Так повелось со времён Улисса, знаете ли. Улисс никогда не открывал рта, кроме как для того, чтобы солгать, и греки придерживаются этого идеала с тех пор и по сей день. А критяне — самые что ни на есть греческие из греков. Обмануть римлян для них — сущий пустяк. Диоген должен доказать, что он может перехитрить, перехитрить и перекупить всех остальных греков в Кампании».

«Они очень конкурентоспособны», — согласился я. «Хотя и не такие кровожадные, как раньше».

«Склонен к убийству?»

«Да, вы знаете: « Илиада», «Дом Атрея», тираноубийцы, Гармодий и Аристогитон, даже Александр и его друзья. Они были настолько кровавы, насколько это вообще возможно. Но в наши дни они скорее потворствуют, чем убивают открыто».

«Не уверена, что понимаю тебя». Она этого не ожидала.

«Просто я расследую два убийства и хотел бы устранить как можно больше подозреваемых».

«Не думаете ли вы, что Гелон убил девушку, а ее отец убил Гаэто в отместку?»

«Вполне возможно, конечно. Скорее всего. Но мне не нравится, когда мне навязывают очевидный подход. Это вызывает у меня подозрения».

«Именно так и должно быть. Рим так редко посылает нам таких проницательных людей. Ты мне нравишься, Деций Цецилий, даже если мой муж временно к тебе не расположен. Что вызвало твои подозрения?» Она откинулась назад и покрутила в вине накрашенный синим лаком ноготь.

«Многое. Например, покойный Гаэто был человеком, которого все презирали, но я видел его на официальных и частных мероприятиях, всегда встречающим с почтением, которое ожидаешь от должностного лица, видного жреца или патриция, но не работорговца. Почему?»

«Ах, бедный Гаэто». Она уставилась на дно своей чашки, которое, казалось, стало далёким в её глазах. «Должна признать, его профессия сделала его скромным…»

«Говорит, вероятно, бывшая проститутка», — подумал я.

«… но он был выдающимся человеком. Знаете, как же устаёшь от изнеженных аристократов, одержимых деньгами дельцов и их стремящихся к вершинам общества жён. И это, пожалуй, всё, что есть у нас в Байях, как вы, возможно, заметили. Гаэтон был совсем другим. Богатый, как любой из местных магнатов, но ничуть не смягчённый богатством и роскошью. У него были манеры, редкие для римлян этого поколения. Я не говорю, что он был просто каким-то диким грубияном. Таких можно купить на рынке сколько угодно».

«Вы хотите сказать», - спросил я, - «что он был чем-то вроде племенного воина-вождя, но только культурного и утонченного?»

Она лениво улыбнулась. «Да, именно так. Женщинам это нравится, знаете ли: грубый мужчина, источающий мужественность, чьи самые острые углы отполированы до блеска. Это сделало его очень популярным среди местных женщин».

Ого, подумал я. Вот новый фактор. «Ты хочешь сказать, что у других, помимо Диокла, могли быть причины убить его?»

Она разразилась звонким смехом. «Ревнивый муж? Здесь? Вряд ли! Пока жена будет вести себя благоразумно, муж попытается превратить интрижку в выгоду для бизнеса. Здесь не Рим, претор».

«Как мне постоянно напоминают. Были ли у вашего мужа или Диокла деловые отношения с Гетоном? Конечно, это не подразумевает каких-либо нарушений с вашей стороны».

«Думаю, только на самом обыденном уровне. Гаэто торговал высококачественными рабами, поэтому он хотел представить их в наилучшем свете. Это означало духи и ароматические масла, особенно для домашней прислуги и гостей. И он был настоящим королём в дарении подарков, особенно своим африканским и азиатским связям. Полагаю, он регулярно заказывал для этой цели наборы самых дорогих ароматов».

«Знаете ли вы кого-нибудь, помимо Гаэто, кто мог быть связан с Горго?»

Она поджала губы и выгнула брови. «Насколько мне известно, она была настолько безупречна, насколько это было заявлено в её надгробной речи».

«Разве кто-то бывает настолько безупречным?» — спросил я.

«Никогда. Но она вела довольно уединённую жизнь там, в храме. Мы с ними почти не общались, разве что на муниципальных банкетах и подобных мероприятиях. Они — местная аристократия, или воображают себя таковыми, слишком благовоспитанные для таких, как мы». Она снова рассмеялась. «Если так живут аристократы, то можете себе это позволить!»

«Полностью согласен, хотя сам в некотором роде аристократ. В Риме мы любим делать вид, что любим простую, сельскую жизнь. По правде говоря, мы все хотели бы жить, как Лукулл, если бы только могли себе это позволить».

«У тебя неплохо получается, — сказала она. — Вилла старика Хорталуса считается лучшей в Италии».

«Увы, это всего лишь заём. Скоро мне придётся отправиться в Бруттий, а ты знаешь, как это будет ужасно. Там как в Риме двести лет назад, и меня будут окружать бруттийцы».

«Это отсталое место», — согласилась она. «На самом деле, ты должен быть благодарен, что эти убийства вообще произошли. Это даёт тебе повод задержаться». Она подняла взгляд из-под густых ресниц и лукаво улыбнулась.

«Клянусь Юпитером, ты прав. Полагаю, это делает меня подозреваемым».

«Думаю, я бы совершила убийство, чтобы остаться в Байях и подальше от Бруттия!» — сказала она, снова разразившись смехом. Она уже выпила вина, прежде чем сесть за наш стол.

«Но я всё ещё задаюсь вопросом, — продолжал я, — почему мужчины так к нему относились. Лишь немногие нашли бы в нём то же, что и женщины».

«Больше, чем вы думаете», — сказала она. «Но вы правы. Дело в том, что многие из знатнейших жителей Байи имели деловые отношения с Гаэто. Очень серьёзные, важные деловые отношения. Некоторые из наших самых безупречных граждан замешаны в крайне грязных делишках».

«Какого рода сделки?» — спросил я.

Она наклонилась вперёд, опершись на локти, пародируя интимность. «Всё дело в том, чтобы использовать деньги, чтобы заработать ещё больше денег, сенатор. Вот что такое бизнес. Вы, римские аристократы, любите делать вид, что единственные достойные источники богатства — это земли и военная добыча. Здешние дельцы предпочитают торговлю предметами роскоши. Но и вы, и они знаете правду: величайший источник богатства — человеческая плоть. А единственная истинная власть — это абсолютная власть над человеческой плотью». Светский цинизм в её глазах тревожил.

«Продолжай», — сказал я, закончив свои остроумные шутки.

«Знаете, почему все презирают работорговцев? Потому что они напоминают нам, что мы все работорговцы. Где бы была наша империя без рабов?»

«У нас не было бы империи, — ответил я. — У нас не было бы цивилизации».

«Именно. Они выращивают нашу еду, готовят её, подают нам и убирают после. Они строят наши дома и следят за нашими банями. Они обеспечивают нам блуд, а когда мы устаём от них, мы можем их продать. Они гоняются на колесницах ради нашего развлечения и умирают на наших аренах с той же целью. Они учат наших детей и лечат нас от болезней».

«Трудно представить себе достойную жизнь без них», — согласился я.

Она откинулась назад с развратной улыбкой. «Мы поглощаем их, претор, так же верно, как если бы мы были каннибалами, пожирающими их плоть. Мы маним их перспективой свободы, чтобы утихомирить их и добиться более охотного служения, но кнут и крест всегда под рукой, на случай, если доброго обращения и будущей свободы окажется недостаточно».

«Это цена проигранных войн и выбора не тех родителей», — сказал я. «Так было со времён Девкалионова потопа. К чему ты клонишь?»

Мы все знаем, что это правда, и это нас стыдит. Поэтому мы выбрали работорговца, человека, который покупает и продаёт плоть, чтобы он принял на себя всю тяжесть общественного презрения, в то время как мы все с удовольствием наживаемся на его бизнесе. Если бы выяснилось, что некоторые из наших самых уважаемых общественных деятелей были молчаливыми партнёрами нашего самого богатого, но и самого презираемого жителя, определённые репутации были бы запятнаны навсегда.

Это тронуло мою память, навело на мысль о каком-то вопросе, который я упустил или не успел задать. Но она неумолимо продолжала, и момент ускользнул.

«Есть вещи и похуже рабства, претор, и мне довелось побывать в некоторых из них. К счастью, это было лишь временно, и теперь я снова знатная дама. Некоторые вещи можно скрыть и забыть. Другие — нет. Помните об этом, когда будете расследовать эти убийства».

«Я так и сделаю», — заверил я ее.

Она резко бросила серьёзный разговор и вернулась к более уместным в ситуации сплетням. Через несколько минут принесли её носилки, и она попрощалась.

«Ну», — сказал я Гермесу, когда мы продолжили обедать, — «что ты об этом думаешь?»

«Ещё одна женщина мутит воду. Вероятно, пытается сбить вас со следа мужа и направить на кого-то другого».

«Что вы думаете о том, что она сказала о рабах?»

Он пожал плечами. «Она не сказала ничего, с чем я мог бы поспорить. Но таков мир, не так ли? Разве боги сойдут с Олимпа и вмешаются, как ты собираешься что-то изменить?»

«Как же так?»

9

«Почему всё не может быть просто?» — сокрушался я.

«Потому что в этом замешаны люди, — сообщила мне Джулия. — Я думаю, что природные явления относительно просты и предсказуемы. Когда же в дело вмешиваются люди со своими страстями, ненавистью и амбициями, всё становится сложнее».

Мы сидели в одном из прекрасных внешних садов виллы. Пчёлы приятно жужжали среди цветов, рыбы энергично плескались в прудах, птицы красиво пели на деревьях, а вдали зловеще дымилась гора.

«Хотел бы я, чтобы это было предсказуемо», — сказал я, указывая пальцем в сторону Везувия.

«Насколько мне известно, вулканы столь же непредсказуемы, как прихоти богов», — сказала Джулия.

«Вы думаете, все самые видные люди здесь были в сговоре?

С покойным Гаэто? Неужели они все получали незаконную прибыль от работорговли?

«В тот день, когда я поверю хоть одному слову одной из этих женщин, я разрешаю вам похоронить меня заживо, как распутную весталку».

«Я так и думал. По крайней мере, теперь мы знаем, что Гаэто подарил ей ожерелье».

«Мы знаем, что Гаэто купил ожерелье у ювелира, — поправила она меня. — Возможно, за это время оно попало в другие руки».

«Твоя логика, как всегда, лучше моей», — признал я.

«Что мы будем делать с Гелоном?» — спросила она.

«Я должен позволить ему позаботиться о похоронах отца, — сказал я ей. — Иначе было бы бесчеловечно».

«Я согласен, но за ним придется пристально следить».

«Гермес, Маркус и некоторые другие могут поехать с эскортом. Сомневаюсь, что мальчишка попытается сбежать. Где нумидиец может спрятаться в Италии? И он не успел добраться до корабля, чтобы скрыться от меня».

«Надеюсь, это правда. Будет очень стыдно, если он сбежит». Она добавила: «И вам скоро придётся назначить дату суда. Будет нехорошо, если вы будете тянуть ещё немного, и долг позовёт вас в другое место».

«Бруттий», — пробормотал я.

Я неохотно поднялся и пошёл в крыло, где мы держали Гелона. Он стоически перенёс известие о смерти отца. Конечно, я понятия не имел, какими могли быть их отношения, кроме того, что Гаэто был щедр к сыну в плане денег. Не каждый сын опечален смертью отца. Он побледнел, когда я описал обстоятельства убийства его отца, но этого следовало ожидать. Быть убитым в собственной спальне тем, кому доверяешь, – всегда тревожная перспектива.

Придя к нему в комнату, я обнаружил там Антонию. Она, без сомнения, хотела утешить мальчика в его горе. Судя по всему, ей это удавалось.

«Гелон, — сказал я, притворяясь, что не замечаю его виноватого выражения, — сегодня ты можешь поехать в дом своего отца, чтобы присутствовать на его похоронах».