Это было ожерелье, составленное примерно из двадцати золотых ромбов, каждый размером с большой палец Джулии, в каждом из которых был изумруд размером с ноготь этого пальца, с вырезанным на нем изображением божества.

«Это потрясающе!» — воскликнула Джулия. «Ты никогда не дарил мне ничего настолько прекрасного».

«Я никогда не была так богата, — напомнила я ей. — Тем не менее, мы видели, как женщины здесь носят такие же дорогие украшения. Но если Гелон дал ей это, папа, должно быть, давал ему более щедрое содержание, чем мне мой отец».

«В жизни этой девушки было больше дел, чем просто поддерживать порядок в храме», — прокомментировала Джулия, не в силах перестать поглаживать ожерелье. Как раз то, что мне было нужно. Теперь она захочет такое же.

«Ладно», — сказал я Гермесу. «Эта безделушка не добавила тебе такого бледного выражения. Что ещё ты нашёл?»

«Когда я уходил, я думал, что я один там. Но услышал чей-то плач. Это не было похоже на плач по погибшей женщине. Я пошёл на звук и нашёл вольер рядом с загоном для жертвенных животных».

«Думаю, тебе просто нужно было посмотреть», — сказала Джулия.

«В двери есть маленькое окошко. Внутри было темно, поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы что-либо разглядеть, но я увидел, что это была рабыня Чармиан. У неё были веские причины плакать. Её жестоко избили. От шеи до пят она была в полосах, как зебра. И это было сделано не розгами или жгутиком , а флагрумом». Он имел в виду грозный кнут с множеством ремней, усеянных костью или бронзой.

«Что ж, — сказала Джулия, — судя по твоему описанию, она довольно смелая женщина, а такие женщины легко вступают в конфликт со своими хозяевами. К тому же, у жреца были веские причины быть ею недовольным. Он может возложить на неё ответственность за то, что она позволила Горго бродить той ночью».

«Но почему только Чармиан?» — спросил я. «Почему не остальные двое, Лето и Гея? Продолжай, Гермес».

Я позвал её по имени. Через некоторое время она подняла голову. Её лицо было настолько опухшим и в синяках, что её едва можно было узнать. Я спросил её, за что её так наказали, но долгое время она вообще не могла говорить. Наконец она сказала: «Я поговорю с претором, и ни с кем другим». Затем она опустила голову и, кажется, потеряла сознание. Я не мог больше так долго оставаться».

Вот в чём была причина его угрюмости. Гермес был рабом и мог посочувствовать несчастной девушке, хотя и причинил своим хозяевам гораздо больше горя, чем они ему.

«Мне нужно что-то с этим сделать», — сказал я.

«Что?» — вскричала Джулия. «Вы не имеете права вмешиваться в действия гражданина, воспитывающего свою рабыню. Он может убить её, если захочет, и вы не имеете права голоса. Таков закон».

«Я знаю, но мне это не нравится».

«В любом случае, у него, возможно, были веские причины её избить». Но она сказала это без убеждения, для проформы. Она прекрасно понимала, что девушка вряд ли могла заслужить столь жестокую взбучку.

Но я не мог не задаться вопросом. Что же знала эта девчонка, что рассказала только мне? Каким-то образом я должен был это выяснить.

На следующий день я вёл суд в Байях. Все дела были одинаковыми: какой-то недовольный городской бизнесмен подавал иск против иностранного конкурента. Скуку, которую вызывают подобные дела, трудно описать, но она действует подобно лицу Медузы, превращающему человека в камень. Боюсь, я выносил решения, основываясь на том, кто из истцов или ответчиков мне казался более симпатичным. В любом случае, им было поделом, что они так потратили моё время.

Около полудня к моему курульному креслу подошёл раб и передал мне записку. Желая хоть чем-то нарушить монотонность дня, я развернул её и прочитал: «Прошу вас прийти ко мне домой, как только вы распустите суд». Подпись была: «Иокаста». Я с некоторым удовлетворением спрятал её. Я намеревался разыскать её, и она избавила меня от хлопот.

Я быстро провёл в суде последние дела и объявил перерыв. Раздалось ворчание по поводу моей спешки, но в своё время я слышал и более серьёзные ворчание. Ко мне подошёл Гермес. Он весь день отсутствовал, занимаясь расследованием.

«Трудно найти торговца, который его продал», — сказал он, имея в виду великолепное ожерелье. «Но оно фригийского происхождения».

«Это мало поможет», — сказал я. «Продолжайте искать. И не думайте, что какой-то торговец говорит правду».

«Ты думаешь, я новичок в этом деле?»

«Иди. Я направляюсь в дом Гаэто, чтобы поговорить с его женой Иокастой. Она может быть единственным алиби мальчика».

«Не думайте, что она скажет вам правду», — сказал он, ухмыляясь.

«Убирайся отсюда».

Я увидел раба-посланника и подозвал его. «Отведи меня к твоей госпоже», — сказал я ему. Он молча повернулся, и я последовал за ним с форума, приказав своей свите встретиться со мной вечером на вилле. Они были озадачены. Обычно такой августейший человек, как претор, никуда не ходит один, даже без ликторов. Но я хотел допросить женщину сам, а свидетели — это то же самое, что шпионы.

Мальчик подвёл меня к дому, скромному по меркам Бай. Он стоял на одной из самых широких улиц, на окраине города, у городской стены. Я положил руку на плечо проводника. «Это дом Гаэто?» Он показался мне слишком маленьким и находился совсем не рядом с невольничьим рынком.

«Это дом моей госпожи, — объяснил он. — Дом моего хозяина находится на берегу залива, за городской стеной».

«Понятно». Он был бы не первым мужем, баловавшим жену таким роскошным образом. И не первым, кто об этом пожалел. Жёны, имеющие собственные дома, становились объектами скабрезных комедий ещё со времён Аристофана.

Мы вошли во двор, и через несколько мгновений появилась женщина. На этот раз в платье, не более экстравагантном, чем обычно у богатых женщин Байи. Видимо, шёлк она приберегала для особых случаев.

«Вы оказываете честь моему дому, претор, — сказала она. — И вы, должно быть, прибежали прямо из суда. Вы, должно быть, голодны».

«Проголодался», — согласился я.

Она подвела меня к столику в имплювии рядом с бассейном, где фонтан струился вокруг фигуры танцующего фавна. Там был роскошно сервирован стол.

«Это, — сказал я, разглядывая великолепные яства, — некоторые могут счесть взяткой».

«Я никому не скажу», — сказала она. «Кроме того, это гораздо ниже уровня взяточничества в Байе».

«Сенаторы и магистраты в Риме обходятся дешевле», — сказал я ей, откинувшись на диване. Тут же один раб снял с меня сандалии, а другой принялся мыть мне ноги. Другие наполнили мою чашку, поправили подушки и обмахивали меня веером — всё это было излишне, но ведь именно в этом и заключается роскошь.

Иокаста села напротив меня, искусно позволив своему пеплосу слегка приоткрыться. Ну, более чем слегка. Очевидно, этот наряд был специально сшит так, чтобы приоткрываться, и ей было что показать. Женщины часто практиковали на мне эти уловки, и почти всегда с успехом.

«Попробуй грудку фазана в меду», – предложила она, собственноручно накладывая мне тарелку. Я взял её и попробовал кусочек. Вино было превосходным, но к тому времени я уже не ожидал ничего другого. Я сделал большой глоток вина, в котором, к своему удивлению, узнал галльское. Я всегда думал, что в этой отсталой провинции никогда не будет пить вина, но несколько лет назад некоторые виноградники начали давать довольно приличный урожай, и этот был гораздо более чем приличный. Я, конечно же, имею в виду нашу старую южную провинцию Галлию, где люди были прилично одеты в тоги, а не ту часть, которая носила брюки.

«Гелон рассказал мне, — начал я, — что он провел ночь убийства в доме своего отца и что вы были там».

«Да, я там была», — она отправила в рот спелую клубнику.

«Почему тебя не было на обеде у Норбана? Твой муж там был».

«Мне не нравится, когда меня игнорируют все эти знатные дамы. Моему мужу нравится хвастаться своим богатством и влиянием на таких мероприятиях, но я могу обойтись без них. Гражданский банкет, где вас чествовали, — это совсем другое дело».

«Понятно. Сможете ли вы подтвердить, что Гелон был в том доме всю ночь?»

«Да, я так думаю».

«Кажется, ваша память в этом вопросе не совсем точна», — заметил я.

Гелон был дома ранним вечером, после того как его отец ушёл к Норбану. Мы поужинали вместе. После этого я удалился в свою спальню. Ночью я не слышал, чтобы кто-то уходил, и он был там на следующее утро, когда ваши люди пришли арестовать его.

Я запил инжир превосходным вином. «Прости, Иокаста, но оно слишком жидкое».

«Разве это имеет значение? Я всего лишь жена работорговца, и все подумают, что я покрываю сына работорговца».

«Вам пришлось бы придумать гораздо лучшую ложь, чтобы вызвать такие подозрения».

«Боюсь, это всё, что я могу сделать. В любом случае, муж может запретить мне давать показания».

«Я поговорю с ним об этом. Вы же сами просили моего присутствия здесь», — напомнил я ей. «Разве вы не просто хотели сказать мне, что у вас нет веских оснований полагать, что Гелон убил девушку?»

«Нет, у меня была другая, но связанная с этим причина пригласить вас сюда».

«Это звучит подозрительно. Пожалуйста, продолжайте».

«Я считаю, что вам следует заняться расследованием деятельности священника Диокла».

Моя рука с чашкой замерла на полпути между столом и ртом. «Почему?» Чашка продолжила движение.

Она уклонилась от ответа. «Скажи, Норбанус и Сильва обращались к тебе, уговаривая казнить Гелона и покончить с этим?»

Я и сам не чужд был косноязычию. «А если бы и так?»

«Спросите себя, почему».

Я задавал себе именно этот вопрос, но было бы глупо открыть ей это. «Давай ближе к делу, Иокаста. Что задумали жрец и дуумвиры ?»

«Вы уже видели, что Байи и большая часть южной Кампании живёт на торговле предметами роскоши. В Риме всё контролируют землевладельцы, но здесь, внизу, такие, как Сильва, Норбан и все остальные, — просто сволочи. Шёлк, духи, благовония, красители, драгоценные камни, золото, выдающиеся рабы — если что-то ценное, дорогое, редкое, эти люди этим владеют и наживают на этом миллионы. Где столько богатства, там и коррупция. Сомневаюсь, что я говорю вам что-то уж слишком удивительное».

«Я знаю о связи между деньгами и политическим влиянием. Не понимаю, какое отношение это имеет к рассматриваемому делу».

«Там, где есть роскошь, существуют законы, регулирующие её, импортные пошлины, торговые ограничения и множество других препятствий для дальнейшего обогащения. Даже в обычный год приходится прибегать к взяточничеству, принуждению и подкупу влиятельных лиц. В год цензуры, подобный этому, эта проблема удесятеряется».

«Я понимаю, что это может беспокоить таких людей, как дуумвири , и их коллег, включая, к сожалению, вашего мужа. Какое отношение к этому может иметь священник? Он производит впечатление человека строгого. Его дом скромен, как и его одежда, его хозяйство и его покойная дочь».

«Эта девушка не была тем скромным, безупречным идолом, которого старик описал в своей надгробной речи». Трудно было понять, что она чувствовала, произнося эти слова, но я ощутил в ней глубокие эмоции.

«Какой смертный когда-либо мог сравниться с его или её надгробной речью? Форма стилизована и состоит почти исключительно из стандартных фраз. Я сам произносил надгробные речи для совершенно несчастных людей и заставлял их звучать как достойные спутники богов».

Она рассмеялась, и рассмеялась от души, отчего всё её тело затряслось. «Ну, как бы то ни было, девушка… не хочу говорить дурно о покойнике и пробудить её мстительный дух…» Она пролила несколько капель вина на тротуар в знак умилостивления, «но эта молодая женщина изрядно поиздевалась».

«А если она была неразборчива в связях, что с того? Это предмет семейного скандала, а не забота старшего мирового судьи».

«Да, если ее действия связаны с государственной изменой».

«Измена?» — заинтригованно спросил я. В те времена измена была чрезвычайно скользким понятием. Когда столько людей и фракций боролись за верховную власть, каждый, как правило, определял это понятие по-своему. В наши дни это просто означает всё, что не нравится Первому Гражданину.

«Измена», — подтвердила она. «Мы здесь не занимаемся политикой власти в римском стиле, но мы не совсем не знаем, как она разыгрывается. Кампания и южные районы — это бывшие помпейские территории, полные его клиентелы».

«Я вряд ли могу этого не осознавать».

«Скоро произойдет решающая схватка между Цезарем и Помпеем».

Я закрыл глаза. Наконец, эти два имени. Я думал, что от всего этого отошёл, но нет. «Имена мне знакомы. Но деятельность в пользу того или другого едва ли заслуживает обвинения в государственной измене».

«Это происходит, когда речь идет о деловых отношениях с иностранными державами».

Возможно, мне следует кое-что прояснить. Клиентура – эта переплетённая система отношений, которая так тесно связывает людей, не обязательно принадлежащих к одной семье, – всегда была краеугольным камнем римского общества и остаётся таковой даже сейчас. Но в мои молодые годы она имела ещё большее значение. Клиенты-граждане были обязаны голосовать за вас, а клиенты-неграждане были обязаны выполнять все установленные обязанности. Поэтому политически амбициозные люди прилагали все усилия для расширения своей клиентуры. У великих людей были миллионы клиентов, охватывающие целые округа. В Италии это означало огромный источник верной рабочей силы при формировании легионов. У величайших людей, таких как Цезарь и Помпей, среди их клиентуры были иностранные цари, а значит, и их царства. Само собой разумеется, Первый Гражданин положил этому конец, приняв диктаторскую власть.

И снова моя чашка остановилась в своем подъеме.

«Прежде чем мы продолжим», — сказал я, — «мне бы очень хотелось узнать, как вам удалось узнать, чем занимались эти мужчины». Насколько я знаю, мужчины обычно не вовлекали женщин в свою политическую жизнь. Конечно, были исключения. Например, Клодия. Или, если уж на то пошло, моя жена Джулия.