«Вы, конечно, не верите в эту последнюю часть», — сказал я.

«О, конечно. Этого следовало ожидать. Я уже пережила всю свою семью. Недостойно королевы желать больше лет, чем предначертано ей богами».

«Восхитительно философично», — сказал я ей. «Я слышал, что вы устраивали в этом доме приёмы для многих знатных дам Рима».

«Я смогла собрать как можно больше людей», — сказала она.

«И обе жертвы посещали некоторые из этих вечеринок».

Она слегка нахмурилась. «Возможно, так и было. Признаюсь, я не помню. На моих вечеринках часто бывает больше сотни гостей, и они приводят с собой слуг, поэтому здесь очень многолюдно. Поскольку вкусы моих гостей очень разные, я приглашаю самых разных людей для их развлечения – от философов до актёров. У меня есть поэты, возничие, танцоры, даже погребальные воины. Обычно я приглашаю Сосигена и других, поскольку так много тех, кто интересуется звёздами».

«То есть, хотя они, возможно, и были здесь, они не были причиной ни одного из ваших общественных мероприятий?»

"Что ты имеешь в виду?"

«Я слышал, что знатная госпожа Сервилия…» В этот момент крошечная стрела просвистела прямо перед моими глазами, задев кончик моего носа. Я резко обернулся и увидел одного из крошечных чёрных человечков с широко раскрытыми глазами. Затем он исчез в кустах.

Клеопатра вскочила с ложа. «Ты! Вернись!» Она выхватила кнут у стоявшего рядом раба, видимо, на случай, если он понадобится его госпоже. Она бросилась за маленьким охотником, размахивая кнутом так, что листья летели в разные стороны. В мгновение ока она скрылась из виду, но мы слышали лишь звуки энергичной погони и её сдавленные крики ярости.

«У тебя кровь из носа идет», — сказал Гермес.

«Конечно, кровь идёт. Этот мерзавец чуть не выстрелил в неё стрелой». Я промокнул рану салфеткой и вышел с большим кровавым пятном. Через несколько секунд прибежал врач, а за ним рабы, несшие инструменты, лекарства и бинты. Он промокнул мой нос жгучим вяжущим средством, и вскоре кровь остановилась, хотя я чувствовал себя так, будто меня ужалил шершень.

Клеопатра вернулась вся в поту, с растрепанными волосами, перепутанными листьями и виноградными лозами. «Этот мерзавец сбежал. Я распну его, как только поймаю».

«Ничего серьёзного», — сказал я. «Мой парикмахер стрижёт меня гораздо чаще, и я обычно даже не заставляю его бить».

«Он мог бы тебя убить! Как бы это выглядело – сенатора убили в моём доме? Да ещё и стрелой?» Стайка девушек суетливо приводила её в порядок, приводила в порядок одежду, расчёсывала волосы, поправляла макияж.

«Творческие убийства сейчас в Риме переживают своего рода возрождение», — сказал я. «Что это за люди, какие-то пигмеи?» Долго ходили слухи, что раса крошечных людей обитает где-то у истоков Нила, где они сражаются с журавлями и другими крупными птицами. По крайней мере, так они изображались на фресках.

«Думаю, да. Несколько лет назад сюда приплыл торговец с сотней таких особей. Сейчас стало модно выделять им небольшие лесные массивы для охоты. Я никогда не думал, что они могут представлять опасность для моих гостей. Приношу свои извинения».

«Не думайте об этом. Меня столько раз пытались убить, что мне даже приятно, что на меня напал кто-то столь экзотический. Он, наверное, стрелял в птицу или обезьяну и не обратил внимания на то, что было на пути».

Во двор вошла её служанка Хармиана. «Моя царица, к нам пришёл посол царя Гиркана Иудейского».

«Вот негодяй, — сказала она. — Я имею в виду Гиркана, а не посла, который гораздо любезнее большинства дипломатов. Сенатор, боюсь, мне пора уходить. Надеюсь, стрела не была отравлена».

«Надеюсь на это ещё горячее», — заверил я её. «Мне нужно будет вернуться и продолжить наш разговор».

«Пожалуйста. Мне всегда приятно ваше общество».

Когда мы вышли через атриум, я увидел посла и его свиту, ожидавших нас. С ними был Архелай, посол Парфии. Я кивнул им, проходя мимо.

«Этого человека мы видели уже слишком часто», — сказал я Гермесу, выходя из дома. Я осторожно потрогал нос. Небольшая ранка затянулась коркой.

«Послы всегда находятся в компании друг друга», — сказал Гермес. «Вероятно, это просто совпадение».

«Может быть, я просто слишком подозрителен. Удар пигмея может выбить из колеи любого человека».

«Это дело рук Клеопатры», — сказал Гермес.

«Что!» — чуть не закричал я, поворачиваясь к нему лицом. «Что ты имеешь в виду?»

«Этот всё время, пока вы говорили, прятался неподалёку, а не бегал вместе с остальными. Клеопатра подала ему знак рукой», — он убрал руку с запястья, едва заметно помахав пальцами, — «и он выстрелил».

Я не мог поверить, но знал, что Гермес не станет болтать ерунду. Он был рабом, а рабы рано учатся читать едва заметные невысказанные знаки своего господина. Если он видел этот жест Клеопатры, значит, она его действительно сделала.

«Ну, очевидно, она не хотела, чтобы меня убивали», — сказал я.

«Если только стрела действительно не была отравлена. Как ты себя чувствуешь?»

«Она просто хотела меня отвлечь. О чём мы говорили?» Этот инцидент стал для меня таким шоком, что я почти забыл о нём.

«Вы только что упомянули имя Сервилии».

«Вот о чём она и не хочет говорить. Причин может быть несколько. Во-первых, если Цезарь действительно вернулся к Сервилии, это может быть очень болезненным вопросом для Клеопатры». Я снова потёр нос. «Всё же, это кажется немного экстремальным — просто чтобы избежать неприятной темы».

«Возможно, она планирует убить Сервилию».

«Это была бы веская причина избегать разговоров о ней», — согласился я. «Или, может быть, они что-то задумали вместе». Мы пошли к Сублицианскому мосту и самому Городу. «Жаль, что Цезарь так привязан к опасным женщинам».

«Это недостаток, который вы время от времени демонстрируете», — отметил он.

«Не напоминай мне».

Прежде чем дойти до моста, мы заехали в Статилиев лудус , где тренировались одни из лучших гладиаторов Италии. Некоторые утверждали, что кампанские школы были лучше и, безусловно, имели более долгую историю, но старая Статилиевская школа выпускала бойцов, превосходящих всех, кого я когда-либо видел. Мы зашли в госпиталь и увидели Асклепиода, стоящего позади сидящего ученика.

«А, сенатор, входите», — сказал он. «Посмотрите». Мы подошли ближе, и я увидел, что он нарисовал на затылке молодого человека маленькие кружочки, соответствующие красным отметинам, которые мы видели на затылках двух жертв. «Обратите внимание, у нас есть две отметины слева от позвоночника, и две соответствующие отметины чуть ниже справа. Теперь смотрите». Он приложил к кружочкам первые два сустава пальцев каждой руки. Совпадение было идеальным.

«Им что, шеи сломали ударом двух кулаков?» — спросил я его. «Я никогда не видел такого удара».

«Не думаю. Это был бы ошеломляющий удар, но он просто сбил бы человека вперёд. Не понимаю, как он мог создать достаточную силу, чтобы позвонки так сместились и сместились. Я расспрашивал инструкторов по кулачному бою. Они говорят то же самое. Такой удар мог сломать шею только при чрезвычайных обстоятельствах, и ваш убийца проделал этот трюк дважды подряд. Нет, мы имеем дело со смертельным искусством, о котором я совершенно не подозревал».

«Возможно, когда мы решим эту проблему, вы получите в результате хорошую философскую работу».

«Я так и собираюсь», — сказал маленький грек. «Многие мои коллеги будут мне завидовать. Мы так редко сталкиваемся с чем-то новым в методах убийства».

«Есть еще такие, как ты?» — спросил я.

«О, конечно. Подобно тому, как некоторые врачи специализируются на конкретных заболеваниях и состояниях, некоторые из нас специализируются на смертельном насилии и его воздействии на человеческое тело. Например, Полигон Карийский и Тимонид Пафлагонский. Мы — небольшая, но увлечённая группа учёных».

«И я благодарю богов, что у нас есть ты», — заверил я его.

«Должны были быть какие-то способы воздействия», — сказал он.

«Э? Что ты имеешь в виду?»

«Должно быть, что-то иммобилизовывало шею, пока оказывалось давление сзади. Это единственное, что имеет хоть какой-то смысл. Я бы предположил удавку, но на шеях не было следов от лигатуры».

«Это загадка», — согласился я. «Продолжай работать над этим. О, я хотел тебя кое о чём спросить. Ты, возможно, заметил, что мой нос несколько повреждён».

«Я заметил ваше уродство, но посчитал нескромным интересоваться».

«Ну, ничего особенно постыдного. Но это была стрела».

«Здесь, в Риме, мы не видим много подобных травм», — сказал он.

«В самом деле. Мне просто интересно, есть ли способ узнать, отравлена ли стрела?»

«Конечно. Если это отравление, ты умрёшь долгой и ужасно мучительной смертью».

«Но если этого не сделать?» — спросил я.

«Я бы не стал об этом беспокоиться. Стрелы редко бывают отравленными, хотя все, кажется, думают, что они всегда отравлены. Яд вызвал бы немедленное воспаление, а я не вижу его в твоём величественном хоботке».

«Отлично», — сказал я с облегчением.

Конечно, это было первое, что заметила Джулия, когда я вернулся домой. «Вы опять ссоритесь!» — обвинила она меня, когда мы вошли.

«Ничего подобного. На этот раз жертва — я». Я сбросил тогу, и слуга ловко подхватил её.

«И что же случилось?»

«Пигмей выстрелил мне в нос стрелой».

Она сверлила меня взглядом. «Прошу тебя, прояви ко мне достаточно уважения и придумай ложь получше». Мне пришлось выложить ей всю историю, и она успокоилась. Впрочем, она так и не извинилась за то, что назвала меня лжецом. Мы пошли в триклиний и возлежали, пока накрывали ужин. Гермес отправился по каким-то своим делам.

Раб принёс семейные лары , и я совершил формальное возлияние. Затем я взял чашу, отломил ломоть хлеба, обмакнул его в чесночное масло и, откусывая и проглатывая, заговорил: «Ты навестил Сервилию?»

«О, да. Она вела себя так, будто ждала меня. Можно подумать, она что-то заподозрила».

«У неё есть на то причины. Как всё прошло?»

«Начнём с того, что я была там далеко не единственной. У такой выдающейся женщины, как Сервилия, всегда есть толпы посетителей».

«Среди них были какие-нибудь известные имена?» — спросил я, хватая горсть вяленых оливок.

«Там была Фульвия, полная скандальных сплетен».

«Ну, ей-то и досталось, ведь она сама была весьма скандальной». Яркая Фульвия была замужем за моим старым врагом Клодием, убитым моим другом Милоном, а затем вышла замуж за Куриона, погибшего в Африке, сражаясь за Цезаря. Недавно она вышла замуж за Марка Антония и продвигала его карьеру так же рьяно, как и карьеру своих первых двух мужей. Юлия назвала ещё несколько выдающихся женщин.

«Звучит многообещающе», — сказал я. «О чём вообще был весь этот разговор?»

«Обычные дела. Нам пришлось выслушать, как Сервилия восхваляет своего сына Брута, называя его образцом римской добродетели. Фульвия описывала дарования Антония в неловких подробностях. Некоторые жаловались на неудобства, которые им доставляет новый календарь. Они обвиняют тебя».

«Естественно. Что-нибудь, имеющее отношение к моему расследованию?» Я подтянул поближе тарелку с запечённой рыбой.

«Сначала нет, но я ведь тоньше тебя. Я не раскрываю своих намерений, сразу переходя к предмету исследования».

«Очень разумно», — сказал я. «И когда вы, следуя своим окольным путем, наконец добрались до этой темы, чему вы научились?»

«Ты пытаешься меня торопить», — сказала она, срывая виноградины и отправляя их в рот одну за другой. «Мне не нравится, когда ты меня торопишь».

Это будет как раз тот случай. «Тогда двигайся своим чередом».

«Вот так-то лучше». Она отодвинула кучу винограда и взяла блюдо с вишнями и сливками. Юлия обожала вишни и держала раба, чья основная работа заключалась в удалении косточек – утомительное и изнурительное занятие. Она начала есть их золотой ложкой, подаренной Цезарем.

Атия прибыла после утреннего жертвоприношения в храм Венеры Прародительницы. С ней был юный Октавий. Воздух заметно похолодел. Сервилия, конечно же, считает Октавия соперником в борьбе за наследство Цезаря.

«В любом случае, это натяжка», — заметил я. «Октавий — внучатый племянник, а Брут ему едва ли родственник. Нет никаких причин усыновлять кого-либо из них. С тем же успехом он мог бы усыновить меня». Я поймал её взгляд. «Даже не думай».

Она вздохнула. «Этого никогда не случится. Во-первых, ты не амбициозен. Цезарь усыновит только амбициозного человека. Брут амбициозен, или, по крайней мере, Сервилия амбициозна в его глазах. Октавий тихий, но очень глубокий. В последнее время он много времени проводит с Цезарем».

Я едва знал Октавиуса и видел его лишь несколько раз, издалека. Он был всего лишь одним из молодых людей, начинающих свою карьеру, и таких, как он, были сотни. Я не мог всех уследить. «Почему Атия была там, если эти две женщины ненавидят друг друга?»

Она съела ещё ложку вишен. «Я думала, ты уже догадалась».

«Ты…» — и тут меня осенило. — «Атия хочет составить гороскоп для Октавия?»

«А к кому лучше обратиться за советом, чем к Сервилии?»

«Что остановит Сервилию от того, чтобы давать плохие советы?» — спросил я.

«Она не посмела бы сделать это перед всеми этими женщинами их круга. Кто-нибудь обязательно донесёт Атии. Это поставило бы доносчицу в выгодное положение, если бы Октавий оказался наследником». У этих женщин была политическая система, столь же сложная и жестокая, как и сенатская.

«Итак, на собрании присутствовали две женщины, каждая из которых надеялась заполучить наследника Цезаря».

«Три», — поправила она. «Не забудь Фульвию».

«Ах, да. Как я мог забыть?» Марк Антоний был ещё одним претендентом на славное наследство. В Галлии он был правой рукой Цезаря, сменив грозного Тита Лабиена, который восстал против Цезаря в гражданской войне. Когда Цезарь стал диктатором, он назначил Антония своим начальником конницы, вторым человеком в команде и верным исполнителем. В римской общественной жизни того времени Антоний был персонажем, сошедшим с Плавта: солдат-шут, которого возили на роскошных носилках, а рабы несли перед ним золотые сосуды для питья на пурпурных подушках, словно священные предметы. Цезарь заставил его на время отказаться от глупости, но он продолжал сдаваться. Несмотря на его многочисленные недостатки, Антония было почти невозможно не любить. Он был вечным мальчиком-мужчиной. Мы любили мальчика и боялись мужчины.