«Я слышал, Антоний и Цезарь недавно поссорились, — сказал я. — Цезарь не повезёт его в Парфию».

«Они и раньше ссорились, но всегда мирились», — заметила Юлия, наконец доев вишни. «Не понимаю, зачем Цезарь его держит. Антонии — род потомственных преступников».

«Это описывает большую часть сенаторского сословия», — напомнил я ей. «Клавдии, например».

«Да, но Антонии действительно ужасны. Они сделали всё, что угодно, только не разграбили казну и не изнасиловали всех весталок».

«У меня мало надежд на казну после того, как Цезарь покинет Рим», — сказал я ей. «Я слышал, что Антоний станет префектом города».

Она театрально закатила глаза. «Нам следует вывезти всё наше имущество из Рима. Как только он опустошит сокровищницу, он начнёт грабить лучшие дома. Образ жизни, который он и Фульвия ведут, требует огромного богатства».

«О, не знаю. Я всегда хорошо ладил с Антониусом. Время от времени я выручал его из разных передряг».

«У меня такое чувство, что вся его преданность, на которую он способен, угаснет по мере того, как его деньги тают. Он вдруг вспомнит, что у него есть старая обида на тебя».

«Ну, он пока ничего не сделал, и Цезарь, вероятно, не покинет город до следующего года. За это время многое может произойти. У них могут возникнуть более серьёзные разногласия, и Цезарь может изгнать Антония. Или Антоний может умереть, или Цезарь может умереть, или какой-нибудь германский король, о котором мы никогда не слышали, может создать великий союз племён и вторгнуться в Италию. Это дело будущего. Моя проблема заключается в настоящем. Так какой же совет, хороший или плохой, дала Сервилия Фульвии?»

«Знаешь, дорогая, возможно, тебе стоит составить гороскоп. У тебя есть будущее, и всегда полезно быть к нему готовым».

«А?» — весело спросил я.

«Ну, Сервилия сказала, что теперь, когда Полассер из Киша мертв, следует обратиться за советом к женщине по имени Аштува».

«Никогда не слышал такого имени. Откуда она?»

«Никто не уверен, но это где-то далеко на востоке».

«Естественно. Никогда не смотришь на запад, чтобы увидеть одну из этих наблюдательниц за звездами. Наверное, это какая-нибудь греческая вольноотпущенница, принявшая экзотический облик, как Полассер. Я всё ещё не понимаю, почему…» Я не совсем тупица, и меня осенило. «Ты сама напросилась, да? Ты собираешься сопровождать Атию к этой Артушвуле».

«Это Аштува. И да, я пойду. И Сервилия тоже. Она должна всех представить».

«Мне это не нравится, но, возможно, ты чему-то научишься. Кто-нибудь ещё идёт с тобой? Фульвия, может быть?»

«Я бы никогда никуда не пошла с Фульвией, — сказала она. — Она скандальна. Сервилия просто безжалостна, а Атия — самая респектабельная из всех, кого можно пожелать».

«Почему я должен желать ей быть порядочной? Почтенные женщины, по большей части, скучны».

«В любом случае, я, пожалуй, возьму Каллисту с собой. Она довольно приличная для иностранки».

Я обдумал это. «Вполне неплохая идея. Она должна суметь прочитать этот мошеннический Аштабулус…»

«Аштува. Ты прекрасно это произносишь. Ты просто пытаешься раздражать, и тебе это удаётся».

«В любом случае, Каллиста — отличный выбор в качестве компаньона. Ты уже ходил к ней?»

«Я собираюсь навестить её завтра утром. Мы должны пойти к Аштуве завтра вечером, после жертвоприношения в храме Весты».

«Возьмите с собой несколько человек», — посоветовал я. «Мне не нравится идея, что вы будете бродить по городу ночью. Это далеко не безопасно, что бы ни хотел заставить нас думать наш диктатор».

«Я возьму пару мальчишек-факелов», — сказала она. «У Сервилии есть настоящая личная армия, а у Атии всегда есть несколько ветеранов Цезаря в качестве телохранителей».

«Были времена, когда римляне не боялись своих сограждан», — проворчал я.

Джулия тепло мне улыбнулась. «Было время, когда боги тоже спускались с Олимпа, чтобы решать проблемы людей».

5

Цезарь начинал терять терпение. В то утро, как и почти каждое утро с момента его вступления на престол, состоялось заседание Сената. Будучи диктатором, он даже мог выделять дни, которые считались нефасти (nefasti) , когда официальные дела были запрещены. До него заседания были нерегулярными и обычно созывались действующим консулом, другим очень видным сенатором или одним из верховных жрецов. Однако Цезарю предстояло многое сделать, и он хотел, чтобы сенаторы обслуживали его, словно придворные перед восточным царём, – ещё одна из его царственных привычек, которая многих раздражала.

В то утро, распределив обязанности между несколькими сенаторами, он удивил нас, объявив о приёме посла. «Отцы-сенаторы, — сказал он, украдя один из любимых оборотов Цицерона, — сегодня мы принимаем Архелая, посла парфянского царя Фраата».

«Но, Цезарь, — сказал очень старый сенатор, — по древнему обычаю мы принимаем послов в храме, а не в курии».

«Это театр Помпея, — заметил Цезарь. — Не могу представить себе лучшего места для приёма представителя такой страны, как Парфия, или царя, как Фраат. Если кто-то из вас слишком традиционен для этого, помните, что наверху, в зале, находится храм Венеры. Это совсем рядом. Позовите его».

Ликтор вышел и через минуту вернулся с Архелаем в сопровождении нескольких товарищей. Все они, как и сам Архелай, казались греками. Я не видел ни одного, похожего на парфянина. Они остановились перед курульным креслом Цезаря и низко поклонились на восточный манер.

«Парфия приветствует великого Цезаря», — пропел Архелай.

«О, если бы Парфия пришла лично», – сказал Цезарь, теребя кольцо и глядя на резьбу где-то на потолке. Это было совершенно не похоже на Цезаря, и я задумался, что это может означать. «Ваш царь слишком много берёт на себя, отправляя послов, когда очевидно, что между нашими народами идёт война, и это необходимо, пока пятно Карр не будет смыто с истории, смерть моего друга Марка Красса и его сына не будет отомщена, римские пленники не будут освобождены, а павшим римлянам не будут возданы надлежащие обряды, которые совершу я, их верховный понтифик».

Он говорил это очень быстрым, отрывистым и довольно взволнованным голосом. Я огляделся и увидел множество лиц, выражавших недоумение, недоумение или тревогу. Подвижное, выразительное лицо Цицерона, в частности, было маской тревоги. Брут выглядел обеспокоенным. Марк Антоний казался забавляющимся и слегка скучающим, но, впрочем, он часто выглядел так на заседаниях Сената.

«Великий Цезарь, — начал Архелай, — нет причин для такой вражды между Римом и Парфией. Между нашими народами никогда не существовало повода для войны. Поход Марка Красса был военной авантюрой одиночки. Римский сенат никогда не одобрял его. Народ Рима в лице своих трибунов выразил свой гнев по поводу безрассудства Красса». Всё это было совершенно верно, но Цезарь остался непреклонен.

«Марк Красс был моим другом», – повторил он. «Римская армия была перебита в Каррах. Орлы были захвачены. Эти орлы – боги-покровители наших легионов, священные для каждого римского солдата. Пока эти знамёна не будут возвращены в храм Сатурна», – тут он указал в сторону храма, – «рука каждого истинного римлянина будет поднята против каждого парфянина с обнажённым мечом».

«Цезарь, — сказал Архелай, на этот раз опустив слово «великий», — возвращение твоих орлов — предмет переговоров. Оно не обязательно подразумевает возобновление военных действий».

«Рим не торгуется, как какой-нибудь купец, за своих богов. То, что у нас отняли под остриём меча, мы вернём с мечом в руке. Сообщи об этом своему царю».

Сенат выглядел поистине потрясённым. Это было высокомерным поведением даже для диктатора. Обычно война долго обсуждалась в Сенате и народных собраниях. Когда дело доходило до войны, Сенат обычно имел преимущество перед всеми нашими многочисленными государственными органами, хотя трибутные комиции и народный совет распределяли командование. То, что Цезарь обратился к иностранному послу таким образом, даже не сделав вид, что проконсультировался с Сенатом, было больше, чем просто актом тирании. Это было глубокое личное оскорбление Сената как организации. Если бы он просто рассказал нам о своих планах, мотивах и целях, мы бы поддержали его до последнего, даже его враги. Мы всегда так поступаем во время войны. Он был диктатором, но всему есть предел. Я подумал, не сходит ли Цезарь с ума.

«Могучий Цезарь, – теперь тон Архелая был несколько менее почтительным, – мне больно напоминать тебе, что ты произносишь эти хвастливые слова царю, чья армия, хотя и уступала Крассу, разгромила эти легионы так же наголову, как Ганнибал». Все дружно ахнули. Произнести это имя таким образом, да ещё и в присутствии римского Сената, было беспрецедентно. Затем он продолжил более сдержанным тоном: «Но не пристало государственным деятелям рассуждать друг с другом, как школьники. У нас есть совещательные органы, – тут он повернулся и слегка поклонился Сенату, – и мы обмениваемся послами между народами, чтобы вести себя как зрелые люди».

«Я говорю не как государственный деятель», — сказал Цезарь, поглаживая жезл из слоновой кости, который он обычно носил, председательствуя в Сенате. «Я говорю как главнокомандующий всеми армиями Рима, диктатор, обладающий всей полнотой власти». Как будто кому-то нужно было об этом напоминать, Цезарь сидел, как обычно, в золотом венке, в пурпурной мантии триумфатора и алых сапогах, а перед ним выстроились двадцать четыре ликтора.

«Цезарь, я посол моего короля, но даже я...»

«Ты не посол, — грубо прервал его Цезарь. — Ты какой-то дипломатический наёмник на службе у государя, который тебе не принадлежит. Иди и передай ему мои слова. А теперь уйди с глаз моих».

Это было редкое зрелище даже для римского сената. Архелай и его свита ушли с пылающими лицами, чему никто не удивился. Я заметил, как многие сенаторы бросали на них взгляды и жесты сочувствия. Я был лишь поверхностно знаком с Архелаем, но остро ощущал его унижение.

Цезарь поднялся со своего курульного кресла, и я заметил лёгкий шат, едва заметную потерю равновесия, когда он это сделал. Я всегда знал его как человека с великолепной физической ловкостью. Эта лёгкая оплошность расстроила меня не меньше, чем всё, что произошло в тот день. «Сенаторы!» — сказал он. — «Я объявляю перерыв в заседании. Идите, отдохните. Я хотел бы увидеть некоторых из вас через час». Он назвал несколько имён, и моё было среди них. Затем он вышел через дверь в глубине помоста, сразу за статуей Помпея Великого.

Заседание, как и следовало ожидать, прошло в смятении. Сенаторы разбились на небольшие группы, чтобы обсудить только что произошедшие необычайные события. Фракции сторонников и противников Цезаря, естественно, были хорошо представлены. Я вышел на улицу и обнаружил группу, к которой хотел присоединиться, стоящей в тени портика. Они собрались вокруг Цицерона. Среди них был Брут, а также Кассий Лонгин, Кальпурний Писон и другие уважаемые люди. Цицерон улыбнулся, увидев меня. Он вежливо взял меня за руки. «Ну, Деций Цецилий, что ты обо всём этом думаешь?» После гибели моей семьи я уже не представлял большого политического значения, но Цицерон вёл себя так, словно моё имя всё ещё что-то значило.

«Это самое замечательное представление, которое я когда-либо видел», — сказал я. «Я видел, как он с большим уважением принимал депутации германских варваров в Галлии».

«Но», — пробормотал старый консервативный сенатор, — «вы слышали, как этот человек бросил нам в лицо имя Ганнибала?» Послышался одобрительный гул.

«Лично я не виню этого человека», – заявил Брут, удивив всех. «Его спровоцировали невыносимо. Ну и что, что он греческий специалист? Таких людей веками нанимали, когда чувства между двумя народами были слишком сильны для разумного диалога. Им всегда следует оказывать почести, подобающие послам, как если бы они были соотечественниками державы, которая их наняла».

«Ты совершенно прав, Марк Юний, — сказал Цицерон. — То, что мы только что увидели, было беспрецедентным. Будучи диктатором, Цезарь имеет конституционное право действовать по собственному усмотрению, не советуясь ни с Сенатом, ни с кем-либо ещё. Но мы всегда выбирали диктаторов, людей здравых принципов, преданных благополучию Рима».

«Тогда диктаторов выбирал Сенат, — сказал Кассий. — Не будем заблуждаться: эта диктатура неконституционна, как и диктатура Суллы. Это не более чем военный переворот. По крайней мере, у Суллы хватило совести уйти в отставку, как только он пересмотрел конституцию по своему усмотрению. Я не думаю, что Цезарь сделает что-то подобное».

«Вряд ли», — согласился Цицерон, печально покачав головой. «Он публично объявил отречение Суллы от власти актом политического идиота».

«Что нам с этим делать?» — спросил сенатор, в котором я теперь узнал Корнелия Цинну, бывшего зятя Цезаря.

«Делать?» — спросил я. «Что можно сделать с диктатором? Он выше закона, и его полномочия имеют приоритет над конституцией. Никто ещё не свергал диктатора».

«Но так продолжаться не может», — сказал Кассий. «Я был при Каррах и хочу вернуть этих орлов больше, чем кто-либо другой, но это должна сделать римская армия под командованием конституции. Хватит с нас одиночных приключений в этой части света».

«Я не могу принять даже диктатора, проводящего внешнюю политику, которая продлится гораздо дольше, чем его собственная диктатура», — сказал Цицерон. «Это никогда не было нашим путём».

С горечью я видел в них тщетность Сената и ту самую причину, по которой Цезарь стал диктатором. Сенат, некогда самый выдающийся орган власти в мире, выродился в кучку жадных, эгоистичных политиков, поставивших свои узкие, эгоистичные интересы выше общего блага Рима. Даже такие, как они, которые были лучше большинства, могли лишь оглядываться на некое идеализированное прошлое со смутной надеждой на возвращение прежних добрых времен.

Цезарь был человеком с другим видением. Он считал Сенат бесполезным органом, поэтому игнорировал его или использовал по своему усмотрению. Он понимал, что дни старой Республики прошли, и заменил её единоличной властью. Прекрасно сознавая, что он — лучший человек в Риме, он не видел причин, почему бы ему не стать таким правителем.