Его брови поползли вверх. «Ты быстр, признаюсь. Да, несмотря на возмущение её иностранщиной и её соблазнительными уловками, римские женщины очарованы царицей Египта. Простонародье считает её коренной египтянкой, но, конечно же, она гречанка, а знатные греки пользуются уважением».

«На самом деле она македонянка, но это довольно близко. Я об этом не думал. Для такой умной и образованной женщины она сходит с ума от всех мыслимых форм мистицизма. И я был в том храме в Египте, где на потолке высечен зодиак. Астрология пришла из Вавилонии в Египет много веков назад».

«Вот уже много месяцев Клеопатра и её римские друзья устраивают вечеринки, наблюдая за звёздами, в её доме на Яникуле. Её астрологи всегда готовы высказать туманные предсказания, дать дамам советы по поводу личной жизни, карьеры мужей и будущего их детей».

«А есть ли среди этих астрологов те, кто следит за календарем на острове?»

«А, вот и мой мальчик Аполлон с угощением!» Его «мальчик» Аполлон был, пожалуй, самым уродливым стариком в Риме, пожизненным слугой семьи Саллюстиев, который, по давним слухам, в юности был невероятно красив, отсюда и его имя. Какова бы ни была его история, вино он носил не в бурдюке, а в огромной бутыли из зелёного стекла, которая стоила целое состояние. Чаши, которые он нес, были из чистого кованого золота, и он налил нам по чаше. Это был чудесный цекубан.

«Саллюстий, при твоей любви к красивым вещам, почему этот уродливый старик следует за тобой по пятам?»

«Деций, есть вещи даже лучше красоты. Верность — одна из них».

«Глубоко верно. Ты как раз собирался рассказать мне об этих астрологах».

«Нет, я собирался задать тебе вопрос».

«Я этого боялся, но ради такого хорошего вина я буду терпелив».

«В центре каждого социального круга есть лидер. Как вы думаете, какая римская дама была наиболее увлечена астрологией и первой завела друзей к Клеопатре, несмотря на их первоначальное неприятие этой экзотической царицы?»

«Ты же не скажешь мне, что это была Кэлпурния?»

«Я историк, а не баснописец. Кто второй по невероятности?» Это был просто его раздражающий сократовский метод.

Это поразило меня. «Не Сервилия!»

«Сервилия, конечно. Несколько лет назад, пытаясь вернуть расположение Цезаря, она советовалась со всеми сумасшедшими, безумными, ведьмами-мошенницами, гадателями и мистиками в Риме. Как вы хорошо знаете, в Риме таких людей полно. Если бы я был склонен посплетничать, — он изобразил на лице комическую невинность, — я бы сказал вам, что она занималась с этими людьми какими-то делами, которые могли бы подвергнуть её весьма суровому наказанию, если бы они открылись».

Я осмотрел прекрасную золотую чашу и поразмышлял об источниках богатства Саллюстия, но промолчал.

«То есть она смогла отбросить свою понятную обиду на последнюю даму, чтобы завоевать постоянно меняющуюся привязанность великого человека?»

«Похоже, так оно и есть. Возможно, это был расчёт, но я предпочитаю приписывать это величию души».

«Кто бы мог в этом усомниться? Должен признаться, я сомневаюсь, что Демад участвовал в этих праздничных исследованиях замыслов богов. В конце концов, он был из партии противников астрологии, если можно так выразиться. Присутствовал ли кто-нибудь из сторонников астрологии? Например, Полассер, араб или индиец?»

«О, вы ошибаетесь. Демадес присутствовал на многих встречах. Что касается остальных, признаюсь, я не в курсе».

«Зачем рационалисту Демаду участвовать в этих мистических собраниях, если он выказывал глубокую враждебность к подобным вещам?»

«Друг мой, Деций, — сказал он, ухмыляясь, — я могу лишь представить тебе факты, доступные мне. Твое особое искусство — осмысливать подобные вещи».

«И так я и сделаю, со временем», — заверил я его, вставая, чтобы уйти.

«Но подождите. Вы согласились на обмен информацией», — возразил он.

«Я согласился при условии, что ваша информация окажется полезной для моего расследования. Это ещё предстоит доказать. Если я решу утвердительно, будьте уверены, что вы получите интервью по поводу Цезаря в Галлии».

«Ты — придирчивый юрист, Деций», — сказал он.

«Это моё наследие, — сказал я ему. — Мы, Метелли, все отличные юристы».

На улице я нашёл Гермеса и рассказал ему о том, что узнал. Я не был уверен в ценности информации Саллюстия. Присутствие Сервилии стало для меня неожиданностью, но, вероятно, я бы в конце концов узнал об этом, поскольку Клеопатра была среди тех, кого я собирался допросить. В конце концов, астрономы были её собственным даром Цезарю для его календарного проекта. К сожалению, её не было в Риме, а царицу не вызывают в Город, чтобы ответить на вопросы ничтожного сенатора. И я не собирался требовать, чтобы Цезарь вернул её.

«Кто же следующий?» — спросил меня Гермес.

Я немного подумала об этом. Потом меня осенило. «Знаешь, у меня есть источник совсем рядом. Мы тут говорим о знатных дамах из высшего общества. Пожалуй, пойду домой и поговорю с Джулией».

«Но она узнает, что ты отправился навестить Каллисту без нее».

Я вздохнул. «Она всё равно узнает. Наверное, уже знает».

Действительно, я почувствовал некоторую холодность в Джулии, как только переступил порог.

«Ты была у Каллисты», — холодно сказала она. Меня она не обманула.

— Да, именно так, по поручению твоего дяди-диктатора. Я, собственно, и столкнулся с ним у Каллисты.

На этот раз Юлия была выбита из колеи. «Одну минуточку. Цезарь приказал тебе идти туда?»

«Вполне. Кого лучше спросить о греческом философе, а?»

«И Цезарь пошел с тобой?»

«На самом деле, я уже был там, когда он прибыл с Сервилией».

«Сервилия?» Она приложила руку ко лбу и подняла другую, призывая к тишине. «Я знаю, ты пытаешься меня сбить с толку. Присядь и просто расскажи, чем ты занималась».

Именно на это я и надеялся. Если я смогу изложить факты в порядке, ей придётся признать, что я вёл себя логично и безупречно. По крайней мере, я на это надеялся. И, как я и надеялся, упоминание о Сервилии, появившейся под руку с Цезарем, отвлекло её от всех второстепенных дел.

«Сервилия! Звучит зловеще».

«Как так?» — спросил я. «Это плохие новости для Кальпурнии, но разве Цезарь когда-либо заботился о чувствах своих жён? Кроме Корнелии, конечно. Кажется, он действительно питал к ней определённую привязанность».

«Это может означать, что он намерен усыновить Брута своим наследником».

Мне это в голову не приходило. «Ну, думаю, ему скоро придётся усыновить. У него не было ни одного выжившего сына, кроме Цезариона, и ни один римлянин не примет сына египетской царицы как наследника Цезаря».

«Конечно, нет. Цезарион — очаровательный мальчик, но немного дворняжка. Брут — по крайней мере патриций. Конечно, есть Гай Октавий, внучатый племянник Цезаря. Он подаёт надежды, но он слишком молод».

«Я думаю, мы слишком много внимания уделяем этому патрицианскому делу», — сказал я.

«Ты бы так и поступил, будучи плебеем», — сказала она. «Но, по крайней мере, твоя семья — одна из самых знатных среди старинных плебейских фамилий. Думаю, половина друзей моего дяди — это люди, которые надеются стать его приёмными наследниками или хотят этого для своих сыновей».

«Как Сервилия», — сказал я.

«Как Сервилия».

«И говоря о знатных дамах, египетских и римских, позвольте мне рассказать вам, что я узнал от Саллюстия». И я рассказал ей эту историю. «Вы гораздо лучше меня знакомы с знатными дамами Рима. Вы слышали что-нибудь об этом?»

Она посидела молча, приводя в порядок свои мысли и воспоминания. Я знала, что лучше не прерывать этот процесс. «Многие дамы моего круга интересуются астрологией. Я сама такая же, но некоторые просто помешаны на этом предмете и постоянно консультируются с так называемыми экспертами по самым незначительным вопросам своей жизни. Я считаю большинство этих практиков мошенниками, но некоторые – настоящие учёные. А кто с большей вероятностью может считаться настоящим учёным, чем тот, кто практикует в Александрийском музее?»

«Но Демад не был верующим, тем не менее, он присутствовал на нескольких мероприятиях, которые Сервилия и её окружение посещали в доме Клеопатры. Есть какие-нибудь мысли по этому поводу?»

«Пока нет, но я вижу, что слишком давно не навещал Сервилию. Теперь, когда отношения между ней и Цезарем, похоже, налаживаются, что может быть естественнее визита?»

«Отличная идея. Что ты знаешь о Бруте? Я знаю его лишь поверхностно. Я вижу его в Сенате и иногда встречаюсь с ним на обедах, но он никогда не вызывал у меня интереса как собеседник».

«Слишком философски?»

«Отчасти. Я слышал, он немного жаден до денег. Не очень-то патрицианское качество, правда?»

«Я знаю только то, что слышал. Несколько лет назад он, как говорят, одолжил огромную сумму острову Кипр, чтобы они могли погасить налоговую задолженность, но не смогли её выплатить вовремя».

«Неудивительно, сколько же там было? Двести процентов или что-то в этом роде?»

«Я не думаю, что это было так уж плохо, но довольно круто».

«Я также слышал, что он использовал римскую армию для сбора податей. Я называю это злоупотреблением общественными ресурсами».

«Что навело вас на такие мысли?» — спросила она.

«Я просто пытаюсь представить, каким человеком он был бы в качестве наследника Цезаря. Да, обязательно навестите Сервилию. Убедитесь, что вы выведаете у неё всё, что она знает об астрономах, не только о Полассере и астрологах, а обо всех».

«Я так и сделаю», — сказала она, — «и еще позову Каллисту».

Я знал, что это произойдет.

На следующий день я отправился на остров Тибр и разыскал Сосигена. Я застал его в кабинете, где он производил какие-то вычисления на папирусе с помощью циркулей и инструментов, настолько сложных, что мне не хотелось его о них расспрашивать.

«Старый друг, — сказал я, — нам нужно поговорить».

«Конечно», — сказал он. Мы вышли на небольшую террасу рядом с его кабинетом, и он послал слуг за закусками. Мы немного посидели, и я наслаждался видом. Отсюда открывался прекрасный вид на невысокое, массивное здание Большого цирка прямо напротив Бычьего форума и возвышающийся над ним величественный храм Цереры. Принесли закуски, мы потягивали их и закусывали, а затем я перешёл к делу.

«Сосиген, я узнал, что некоторые из твоих астрономов пользуются большой популярностью у светских дам Рима».

Он вздохнул. «Вы уже знаете моё мнение об астрологии. К сожалению, слишком мало римлян разделяют мой скептицизм. Особенно это касается женщин».

«Так я и узнал. Самые видные из них теперь — приближённые вашей королевы».

Он кивнул. «Мне так и не удалось убедить Её Величество, что она зря тратит время, но, полагаю, в худшем случае это безвредно».

«Это совсем не так», — сказал я ему.

«Э? Что ты имеешь в виду?» Как и многие великие учёные, Сосиген обитал в ином мире, чем наш, в мире знаний и учёности, который он считал выше мелких людских дел. В Александрии он жил посреди дворцового комплекса и не подозревал, насколько зловещими могут быть эти места.

«Ничто из того, что касается высокородных римлян, нельзя назвать безобидным», — сообщил я ему. «В том числе и женщин. Здесь политика играет по самым высоким ставкам. На любом собрании знатных римских дам вы найдёте немало тех, кто с радостью убьёт ради богатства своих мужей или сыновей».

«Но какое это имеет отношение к нам?»

«Знаете ли вы, что эдилы или цензоры периодически изгоняют всех гадалок из Рима?»

«Я не знал об этом. Почему?»

«Потому что они могут влиять на политику здесь, в Риме. Это касается не только скучающих знатных дам. Простой римский народ страстно предан всевозможным гаданиям. Они — лёгкая добыча для любого вида мошенничества, и если кто-то из них предскажет исход выборов или предскажет, когда умрёт великий человек, это может непредсказуемым образом повлиять на общественные дела».

«Но у вас есть свои официальные авгуры и гауспики. Вы принимаете предзнаменования для любого официального дела».

«Именно. Наши авгуры — официальные лица, но они, как и гаруспики, категорически не предсказывают будущее. Всё, что они могут объявить, — это волю богов в данный конкретный момент. Боги, конечно, вольны менять своё мнение. Это требует дальнейшего изучения предзнаменований. Нам так нравится, когда сверхъестественные явления находятся под компетентным контролем властей. Нам не нравятся непредсказуемые факторы, такие как гадалки, даже если они — учёные астронавты из Александрии».

«Вы хотите сказать, что некоторые из моих коллег могли быть втянуты, пусть и невинно, в политические интриги Рима?»

«Я знал, что человек вашей проницательности поймёт. Я до сих пор не понимаю, какую роль во всём этом сыграл Демад, ведь он принадлежал к фракции рационалистов».

«Я бы хотел вам помочь, но я так же озадачен, как и вы. Полассер, или Гупта, или Араб (он использовал непроизносимое имя), конечно. Это их искусство. Но Демадес, как и я, вряд ли мог участвовать в этих делах. Мы были коллегами, но не доверенными лицами».

«Сосиген, — сказал я, — как бы я ни ценил тебя и твою компанию, я думаю, будет лучше, если ты и твои друзья покинете Рим. Может показаться, что Цезарь держит ситуацию под контролем, но это далеко не так. Вокруг плетутся всевозможные интриги и заговоры, и если вы в них впутаетесь, у вас, как иностранцев, будет мало надежды. Календарь окончен. Почему бы вам просто не уйти и не вернуться в гораздо более приятную атмосферу Музея?»

Он вздохнул и сделал греческий жест руками и плечами. «Лично я был бы рад уйти, но выбор не за мной. Он за моей царицей и Цезарем. Мы здесь по их велению и пойдём только с их разрешения».

«Почему они тебя здесь держат?» — спросил я его.

«Не знаю. Сейчас мы продолжаем проекты, начатые в Египте, где условия для наблюдений лучше, чем здесь. Мы читаем лекции, а некоторые из нас занимаются тем, что вы описали».

Казалось, это не имело смысла, но римские вельможи порой вели себя безрассудно. Я знал людей, которые нанимали невероятно дорогих и искусных архитекторов, но так ничего и не построили. Многие владели впечатляюще искусными рабами, но никогда ими не пользовались. Это был способ продемонстрировать своё богатство и важность, позволявший им так расточительно тратить деньги. Я полагал, что держать толпу философов рядом, ничего не делая, – такая же глупость.