«Кажется, ты принимаешь это близко к сердцу», — заметил я.

«Он работал над новым календарём. Это мой проект, Деций, и тот, кто его убил, косвенно напал на меня».

Как это похоже на Цезаря. «Тогда ты не думаешь, что это было что-то личное?» — спросил я. «Может быть, ревнивый любовник или муж?»

«Разве это имеет значение?» — спросил он, и, полагаю, для него это не имело значения. Ни малейшей тени, брошенной на личное достоинство Цезаря, будь то непреднамеренно или нет, не следовало терпеть.

«Этот календарь не более популярен, чем неделю назад», — сказал я ему.

«Они привыкнут, — заверил он меня. — Скоро появится что-то ещё, что отвлечёт публику».

«Будем надеяться на это». В то время Цезарь был в полном восхищении перед своим новым зданием, и оно действительно было великолепным. Огромный сводчатый потолок парил высоко над головой. Я никогда не верил, что внутреннее пространство может быть таким высоким. Я посетил некоторые из огромных зданий Египта, но даже при своей ошеломляющей громадности они всегда казались тесными внутри из-за леса приземистых колонн, и они были темными и мрачными. Это здание было просторным и светлым, освещенным своим щедрым верхним светом. Его стены были облицованы цветным, дорогим мрамором, металлические изделия были позолочены, его входы беспрецедентно широки, а портики вместительны. Все это великолепие было его даром жителям Рима для их общественного пользования. Взамен он хотел лишь, чтобы они поклонялись ему еще больше, чем прежде.

Я вышел в Город, и со мной был только Гермес. В годы моей службы меня обычно сопровождали десятки, а то и сотни сторонников, и мне это никогда не нравилось. Я предпочитал бродить один или всего с одним-двумя спутниками. Юлия считала, что это очень недостойно меня – иметь последователей у столь важного римлянина. Она так и не убедила меня. Помимо моего личного удобства, сейчас было неподходящее время для того, чтобы выставлять напоказ свою значимость. В те годы важные люди умирали в большом количестве. Годы моей общественной деятельности остались позади. Я был скромным рядовым гражданином, хоть и членом Сената, и мне это нравилось. Я скопил достаточно состояния, чтобы жить безбедно, и мне больше ничего не требовалось: ни богатства, ни должностей, ни почестей.

Однако мне нужно было сохранить расположение Цезаря, поэтому я с энтузиазмом взялся за расследование. То есть, я задействовал Гермеса.

«Отправляйся домой к прошлогоднему претору Перегринусу , — сказал я ему. — Найди его секретаря и узнай, представал ли когда-нибудь Демад или кто-либо из других астрономов, приглашённых Цезарем из Александрии, перед его судом в каком-либо качестве».

«Я попробую, — сказал он, — но не слишком обольщайтесь. В прошлом году в судах царил полный хаос: преторы из Италии командовали армиями, выступавшими за или против Цезаря. Сомневаюсь, что претор-перегрин провёл в Риме больше месяца-двух».

«Тем не менее, это возможно. Возможно, Демадес поссорился с кем-то из граждан. Мне нужно найти какой-то мотив его смерти».

«Что вы будете делать?»

«Я собираюсь навестить Каллисту».

«А Джулию это устроит?» — с сомнением спросил он.

«Джулия и Каллиста — большие друзья», — сказала я ему.

«Какая разница?» — сказал он.

«Беги и попробуй что-нибудь выяснить», — сказал я, прекращая дискуссию.

Я направился к дому Каллисты в районе за Тибром. Каллиста была учительницей философии и одним из лидеров греческого интеллектуального сообщества Рима. Это делало её объектом большого любопытства в Риме, где женщины редко бывали учителями, хотя в Александрии их было довольно много. Она также была одной из самых красивых женщин Рима, и, возможно, именно поэтому Гермес счёл Юлию подозрительной. Конечно, я лишь исполнял зов долга – и от имени её любимого дяди, – так что у неё не было причин для жалоб.

По правде говоря, мне редко требовался повод, чтобы навестить Каллисту. Помимо своей необыкновенной красоты, она была ещё и грациозна и поразительно умна. Как ни больно это признавать, я встречался со столькими дурными женщинами, что общение с хорошей женщиной доставляло мне огромное удовольствие.

Её очаровательная домработница, Эхо, провела меня в дом, где Каллиста сидела у своего бассейна. Когда мне объявили о прибытии, она подняла на меня неподдельный восторг. Каллиста никогда не притворялась в своих чувствах и сочла бы это недостойным философского внимания. Она была совершенно лишена способности к обману, что, на мой взгляд, было очень нетипичным для греков качеством.

«Сенатор Метелл! Это большая честь и удовольствие. Вы так давно меня не навещали!»

«Служба Риму отнимает у меня слишком много времени», — важно заявил я. «Кроме того, интеллектуальный уровень вашей компании меня пугает. Цицерон вам ближе».

«Ты слишком скромен. А как поживает Джулия? Я её не видела как минимум месяц».

«С ней всё в порядке, и я уверен, она скоро позвонит», — сказал я. Как только она узнала, что я здесь был. Они были друзьями, но всему есть предел.

«Чем я могу быть вам полезна?» Она указала мне на стул у маленького столика и села напротив, пока слуги приносили угощения.

«Я расследую убийство по особому поручению Цезаря, и поскольку жертва могла быть среди ваших знакомых, я подумал, что вы могли бы рассказать мне что-нибудь о нем».

«Убийство? И это был кто-то из моих знакомых?» Она была искренне потрясена.

«Возможно, вы его знали. Демад, один из астрономов, работавших с Сосигеном над новым календарём. Асклепиод рассказал мне, что его иногда можно было увидеть на собраниях греческого философского сообщества, поэтому я сразу вспомнил о вашем салоне».

«Бедный Демад! Да, я его знал, хотя, признаюсь, не очень хорошо. Для философа он был не слишком словоохотлив».

«Асклепиод подтвердил его молчаливость».

«И его мало что интересовало, кроме астрономии».

«Опять же, именно то, что сказал мне Асклепиод».

«Конечно, тема астрономии время от времени поднимается на моих встречах, но гораздо больше разговоров идёт о других темах. Он мало участвовал в этих дискуссиях».

«Не могли бы вы сказать мне, когда вы видели его в последний раз?»

«Дай-ка подумать, это был вечер последнего дня только что закончившегося года. Он хотел ещё что-то сказать, потому что новый календарь должен был вот-вот вступить в силу. На той встрече присутствовало несколько астрономов».

«Вы помните, какие именно?»

«Сосиген, конечно. Некоторые из них были иностранцами, что меня удивило. Был и псевдовавилонянин, ратовавший за достоинства астрологии, и араб, знавший о звёздах очень многое, чего я не знал, и один интересный человек из Индии, долго говоривший о переселении душ. Марк Брут нашёл это увлекательным, потому что изучал философию Пифагора, теории которого как раз и предполагают подобные метаморфозы».

«Брут был там? Он был здесь, когда я впервые позвал тебя, много лет назад».

«О, да. Он присутствовал почти на всех собраниях с тех пор, как вернулся в Рим».

Брут был ещё одним из врагов Цезаря, необъяснимо отозванных из изгнания. Цезарь же считал всё это ребяческой оплошностью. Он всегда питал к Бруту большую привязанность, в котором я видел лишь довольно нудного труженика. Возможно, это было связано с давней связью Цезаря с Сервилией, матерью Брута. Ходили даже слухи, что Цезарь был отцом Брута, но я никогда им не верил. В любом случае, у Брута были философские претензии, и его часто можно было встретить на подобных сборищах.

«Кто ещё из римлян присутствовал?» — спросил я. «Возможно, это поможет узнать, с кем он общался в последние дни».

«Как вы думаете, это может иметь отношение к делу?»

«Никогда не знаешь. Иногда убийство происходит случайно, например, когда бандит закалывает жертву, чтобы легче было украсть его кошелек. В других случаях убийство нанимают, и им занимается профессионал. В обоих случаях мой вопрос был бы неуместен, но я обнаружил, что в большинстве случаев убийцей был кто-то, знакомый жертве, очень часто супруг или близкий родственник. Видите ли, для того, чтобы человек пережил предательство настолько остро, чтобы совершить убийство, нужна тесная эмоциональная привязанность. Или убийство становится результатом неудачного бизнеса или чьим-то нетерпением получить наследство. Во всех этих случаях между убийцей и жертвой существует некая тесная связь. Идея в том, чтобы выяснить природу этой связи».

Её глаза заблестели. «Это так увлекательно! Я уже говорила, что вам следует организовать свои теории обнаружения в виде исследования и записать их. Вы сможете основать свою собственную уникальную философскую школу».

«„Обнаружение“?» — спросил я. «Хорошее слово, но боюсь, ни у кого больше не работает разум так, как у меня. Такое исследование было бы полным провалом, и философы сочли бы изучение зла или аномального поведения недостойным. Им нравится сосредотачиваться на возвышенном».

«Я бы не был так уверен. Никто не мыслил как философ, пока философы не начали проповедовать, а затем они изменили образ мышления людей. Врачи изучают болезни и телесные травмы, так почему бы не исследовать проявления зла в человеческом разуме и поведение, являющееся его результатом?»

Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что именно этим я и занимался последние несколько лет, бездельничая при правлении Первого Гражданина. Однако у меня нет таланта к написанию философских трактатов, и вместо этого я пишу эти мемуары о своих приключениях в последние годы Республики.

«Я подумаю над этим. А теперь, помните ли вы ещё кого-нибудь из римлян, присутствовавших в тот вечер?»

«Дай-ка подумать. Жена Брута, Порция, была с ним, всё ещё одетая в траур по отцу». Порция была дочерью Катона, который покончил с собой в Утике, предпочтя власть Цезаря. Я никогда не завидовал Катону ничему, кроме как тому, как и как благородно он умер.

Луций Цинна был там, хотя, полагаю, он пришёл лишь потому, что гостил у Брута. Он никогда здесь раньше не бывал и мало участвовал в обсуждении.

Цинна был ещё одним отозванным изгнанником. Он был братом первой жены Цезаря, Корнелии. Это ещё одна связь с Цезарем, но вполне могло быть и совпадением. Насколько мне было известно, Цезарь был женат как минимум четыре раза и имел целую орду знатных родственников. Почти на любом собрании сенаторов их было несколько.

Она назвала ещё несколько имен, но это были люди, не представлявшие никакой значимости, обычные наездники, занимавшиеся философией вместо политики. И тут её осенило.

«Подождите-ка. Там был ещё один Цинна».

«Кто-то из братьев или дядей Луция? Кто именно?» Корнелии были едва ли не единственным многочисленным патрицианским родом. Остальные сократились, и большинство из них вымерло. Корнелианам каким-то образом удалось сохранить свою родовую силу.

«Это был не родственник. У него просто было такое же прозвище. Кто-то это заметил».

Я попытался вспомнить других мужчин с таким именем. «Это был Цинна, поэт?» Он только что вступил в должность народного трибуна, но при диктатуре был практически бессилен.

«Да! Брут, кажется, был о нём довольно высокого мнения, но, признаюсь, многое в латинской поэзии мне не дано. Я хорошо разбираюсь только в греческой».

«Насколько мне известно, он никто. Просто очередной выскочка, начинающий политическую карьеру. Он не из патрициев Корнелиев. Я даже не знаю его преномена или номена. Вы их помните?»

Она покачала головой. «Его представили просто как „Цинну“».

«Он принимал активное участие в разговоре?»

«Мы немного поговорили о поэзии, и он с Брутом довольно неплохо разъяснили стихи Катона». Она имела в виду не Катона-сенатора, а Катона, поэта из Вероны, учителя выдающегося поэта Катулла, которого, в свою очередь, не следует путать с тем самым Катулом, который был коллегой Цезаря по консульству. Иногда мне кажется, что половина наших проблем возникает из-за повторения имён.

«И когда астрономы начали спорить об относительных достоинствах астрономии и астрологии, он решительно выступил в пользу астрологии. Он использовал поэтическую метафору, чтобы показать, что астрология удивительно поэтична, тогда как астрономия холодно рациональна».

«Какой вариант вам больше нравится?» — спросил я ее без всякой причины, просто потому, что мне нравилось ее слушать, и я не хотел, чтобы наша беседа заканчивалась.

Хотел бы я быть учёным и в том, и в другом. Чаще всего я склоняюсь к астрономии, потому что она поистине холодна и рациональна. Как и ваша собственная специальность – обнаружение, она основана на наблюдаемых явлениях. Философы, подобные Сосигену, каждую ясную ночь выходят на небо и наблюдают за звёздами и планетами. Они отслеживают их движение, отмечают восходы и заходы, а также наблюдают за редкими явлениями, такими как метеоры и кометы. Они рассматривают их в контексте и таким образом ищут естественные объяснения их природы и поведения, избегая сверхъестественного.

«Тем не менее, я не могу отрицать эмоциональную привлекательность астрологии. Она каким-то странным образом доставляет глубокое удовлетворение – возможность прочесть судьбу человека по расположению звёзд в момент его рождения и по движению планет и Луны через них на протяжении всей последующей жизни. Это иррационально, но рациональность – лишь часть человеческого существования. Философы должны быть открыты всем возможностям, так что, возможно, Сосиген и астрономы ошибаются, а астрологи правы, или даже истина лежит посередине. Силлогизм – полезный аналитический инструмент, но принимать его за реальность – большая ошибка».

«Ты повторяешь мои собственные мысли по этому поводу», – сказал я, размышляя о том, что же это за силлогизм. Словно в ответ, появилась экономка Эхо. Я чуть было не отпустил остроумное замечание, но благоразумно придержал язык. Я находился рядом с тем, кому даже самый острый мой ум показался бы глупостью.

Я никогда не видела Эхо иной, кроме как столь же величественной и любезной, как её госпожа, но её глаза сверкали, и она казалась запыхавшейся, словно только что вернулась со свидания с любовником, что было необычно для столь раннего утра. «Миледи, диктатор Цезарь пришёл навестить вас». Это всё объясняло. Цезарь оказывал такое воздействие на женщин любого положения. Это, а также то, что он был самым могущественным человеком в мире, могло вскружить голову любой рабыне. И свободным женщинам тоже, если уж на то пошло.