«Я получил огромное удовольствие от проведённых лет в Риме, который без колебаний называю центром мира». Послышался одобрительный гул. «Быть здесь и знать всех вас – это опыт, сравнимый с жизнью в Афинах во времена Перикла». Как и все остальные, я аплодировал и выражал своё согласие, пока не вспомнил, что эпоха Перикла, хотя и была золотым веком в плане искусства, философии и культуры, во многих других отношениях оказалась для Афин катастрофой.

«Я пришла к этому решению после долгих и тяжких раздумий. В последние годы Рим пережил неспокойные времена, но времена смуты и волнений также вдохновляют и приносят много хорошего и нового. Так было и во время моего пребывания здесь. Хотя на улицах царило насилие, создавались и прекрасные стихи. Были написаны превосходные исторические труды, — она слегка кивнула в сторону Саллюстия, который прихорашивался, — и воздвигнуто множество великолепных зданий во славу богов». Она оглядела комнату, встречаясь взглядами со всеми гостями. У неё были самые прекрасные глаза, которые я когда-либо видел. «Но теперь я верю, что Риму скоро предстоит пережить период ужасных испытаний и насилия, превосходящего всё, что было прежде».

Это вызвало массу колебаний и раздумий, пока мы гадали, что это может предвещать. Хуже, чем времена Суллы и проскрипций? Хуже, чем последние, безумные дни Мария, или восстание рабов Спартака, или беспорядки при Гракхах, или зверства Союзнической войны? Если подумать, Рим видел немало поистине ужасных времён. Ганнибал и близко не стоял с ними.

«Конечно, недостойно философа обращать внимание на подобные вещи», – продолжала она. «Истинный философ должен сохранять полное спокойствие, несмотря на то, что происходит вокруг. Он должен стремиться наставлять тех, кто в безумии своём прибегает к войне и насилию для достижения своих целей. Даже шум осаждённого города не должен мешать его размышлениям. Невозмутимость Архимеда при осаде и падении Сиракуз всегда будет для нас примером». Да, и посмотрите, что случилось с этим старым мерзавцем, подумал я.

Она грустно улыбнулась. «Друзья мои, признаюсь вам, я далека от совершенства в философии. Я не хочу видеть кровь на улицах Рима. Я не хочу видеть смерть моих друзей, особенно от рук других друзей».

Впервые кто-то из зала заговорил. Это был Лепид. «Каллиста, ты говоришь нам, что предвидишь гражданскую войну в Риме?»

«Я не сивилла и не оракул, – сказала она, – и не верю, что воля богов проявляется в знаках и предзнаменованиях, или что будущее можно предвидеть по звёздам или каким-либо иным образом. Будущее лежит за завесой, которую не может пронзить ни один взгляд. Однако деяния и слова людей можно наблюдать, изучать и анализировать, и из этого можно делать выводы, если не заключения». К моему изумлению, она подняла на меня глаза, и я почувствовал себя околдованным, как кролик под взглядом змеи. «Деций Цецилий, разве это не твоё искусство?»

Я онемел, как школьник, застигнутый врасплох неожиданным вопросом учителя. «Ну, э-э, пожалуй… да, это то, чем я занимаюсь».

«Ты застал его трезвым», — сказал Антониус. «Это всегда плохая идея». Раздался смешок, но звук получился неловким. Никто этого не ожидал.

«Я занималась тем же искусством, – сказала она, – но в большем масштабе. Моё положение здесь дало мне доступ как к самым могущественным, так и к самым мудрым людям Рима. Увы, они не всегда пересекаются. Некоторые из них доверились мне, и я никогда не предам их доверия, но то, что я теперь знаю, вселяет в меня серьёзные опасения». Затем она оживилась. «В любом случае, я приняла решение. У меня будет достаточно времени, чтобы попрощаться с каждым из вас по отдельности. Надеюсь, вы навестите меня, если ваши пути приведут вас в Александрию. А теперь мы продолжим то, что я задумала как тему вечера – прощание с отъезжающими астрономами. Уважаемый и ученейший Сосиген обратится к нам с речью о некоторых новых открытиях на небесах. Прошу простить меня за отступление».

Сосиген встал, повернулся к собравшимся и начал читать лекцию о чём-то совершенно непонятном для меня. Пока это продолжалось, несколько человек, включая меня, тайком пробрались в угол, где мы могли тихо переговариваться. Гермес достал мессу и наполнил чаши.

«Это чертовски странно, не правда ли?» — прошептал Антоний. «Как ты думаешь, в чём тут дело?»

«Хорошо, что она уезжает», — проворчал Лепид. «Иначе мне пришлось бы изгнать её из Города вместе со всеми остальными предсказателями. Такие разговоры расстраивают людей».

«Наверняка мы беспокоимся только о том, что пророчества могут взбудоражить толпу», — вставил я. «Какая толпа будет слушать греческого философа?»

«И подумать только», сказал Саллюстий, «у меня был такой источник прямо здесь, в Риме, и я никогда не пытался выжать из нее какую-либо информацию».

«Ты бы не получил от Каллисты ни слова, разве что по философским вопросам», — сказал Брут. «Она самая сдержанная женщина на свете». Он на мгновение задумался. «Возможно, единственная».

Кассий кисло посмотрел на него. «Никому нельзя доверять секреты, ни мужчине, ни женщине». Брут молчал, размышляя, за бокалом вина.

В конце концов мы вернулись на свои места. Ещё пара греков высказалась на возвышенные темы, но не варвары. Римляне с удовольствием выслушают иностранного царя или посланника, говорящего по дипломатическим вопросам, но в остальном мы нетерпимы к нелепым акцентам. Мы, конечно, привыкли к грекам.

Через некоторое время Каллиста объявила, что теперь мы все отправляемся на виллу Клеопатры на другом берегу реки, и раздался громкий, даже очень громкий, коллективный вздох облегчения. Мы вышли во двор к тем, кто нес носилки. Каллиста хотела идти пешком, но Юлия чуть ли не заставила её ехать в наших носилках. Это порадовало меня не только из-за близости к Каллисте, но и потому, что мы могли поговорить наедине.

«Каллиста, — сказал я, — умоляю тебя пересмотреть этот шаг. Мне кажется, Александрия скоро станет гораздо более опасным городом, чем Рим. У нас есть прекрасное поместье вдали от шумного Рима, пожалуйста, останься…» Она протянула руку, призывая к тишине.

«Я еду в Александрию не ради безопасности. Мне нужна спокойная атмосфера музея. Мне нужно продолжать учёбу и писать книги. Я не обманываю себя, что покидаю реальный мир».

«Почему ты думаешь, что Александрия будет опасна?» — спросила Джулия. «Что ты знаешь, чего мне не рассказал?»

«Я ничего не знаю , но, как сказала Каллиста, я наблюдаю и сопоставляю факты и выводы. Это неоднократно всплывало в ходе моего текущего расследования, то, что говорил Цезарь, и то, что, как я полагаю, Цезарь планировал». Я посмотрела на Каллисту. «Полагаю, он говорил тебе о чём-то подобном. То, что ты узнала от Цезаря, отчасти объясняет, почему ты уезжаешь. Я права?»

«Да, — сказала она, — и Цезарь не единственный».

«Почему, — потребовала Джулия, — Цезарь доверяет Каллисте свои мысли и планы, но никому больше не рассказывает?»

«Потому что Каллиста сдержанна, — сказал я, — и она единственная интеллектуально равная ему в Риме. Возможно, во всем мире». Она признала это, едва заметно кивнув. «Такой человек, как Цезарь, должен быть очень одинок. У него бесчисленное множество слуг, лакеев, любовниц и даже несколько друзей, но очень мало равных. Очень немногие, с кем он может говорить на равных. Что бы он ни думал, он всё же человек. Он будет скучать по тебе, Каллиста».

«Он не будет долго по мне скучать», — загадочно сказала она.

Джулия сильно ударила меня в бок. «Чему ты научился?» — прошипела она.

«Я не могу подтвердить истинность этого, но я слышал это от трибуна Гельвия Цинны. Это поэт Цинна, а не Корнелий Цинна».

«Я знаю, кто он!» — почти крикнула она. «Скажи мне!»

«Говори тише», – посоветовал я. «Люди снаружи могут услышать». Она кипела от злости, но молчала. Очень тихо я рассказал ей о предлагаемом законе, позволяющем Цезарю иметь несколько жён любого происхождения и национальности. Она побледнела. Каллиста не изменилась в лице. Она уже знала. Так я впервые убедился, что это правда.

«Но это же чудовищно!» — прошептала Джулия. «Как он может…» — она замолчала, не в силах признаться в потере доверия к любимому дяде.

«Я думаю, что Цезарь очень болен, — сказал я ей, — и что он уже не совсем в здравом уме. Это пока не повлияло на его интеллект или ясность мысли. Они по-прежнему выдающиеся, но это изменило его», — я ухватился за слово, за выражение незнакомого понятия, — «восприятие реальности. Он больше не видит границы между тем, чего хочет Цезарь, и тем, что допустимо или даже возможно».

Я собрался с мыслями, попытался расставить всё по местам, подобно тому, как Каллиста организовала бы один из своих философских трактатов. «Мы это предвидели, но все так благоговели перед Цезарем, что не хотели этого признавать. Нам не хочется верить, что у него те же слабости, что и у любого другого смертного. Несколько дней назад он отчитал иностранного посланника, словно наглого раба, перед всем Сенатом. Он затеял большую внешнюю войну, не закончив предыдущую. Он планирует полностью перестроить Рим по своему вкусу, не имея ни малейшего представления, что делать с тем Римом, который уже есть. Он приводит в Сенат длинноволосых варваров, даже не романизировав их предварительно! Ладно, последнее могло бы улучшить атмосферу, но вы поняли. Он больше не рационален, но ему это удаётся, потому что он кажется таким рациональным.

«Теперь он хочет стать фараоном с помощью Клеопатры, — я посмотрел на Каллисту, — и поэтому, думаю, тебе не стоит возвращаться в Александрию. Он хочет завоевать Парфию, но настоящая награда в этой игре — Египет. Александрия сильно пострадала в прошлый раз, когда он был там. На этот раз всё может быть гораздо хуже».

«Он прав, — согласилась Джулия. — Оставайся на нашей вилле. Или, если тебе нужно покинуть Италию, отправляйся в Афины. Ты могла бы преподавать там».

«Я глубоко ценю вашу заботу, — сказала Каллиста, — но моё место в Александрии. Если миру суждено кончиться именно там, то именно там мне и место», — улыбнулась она. «Кроме того, в Афинах женщинам не разрешают преподавать. Со времён Аристотеля в Афинах не было никаких новых идей. Ага, вот и всё».

Мы прибыли к Клеопатре, и трудно представить себе больший контраст с домом Каллисты. Легионы рабов помогли нам спуститься с носилок, словно мы были пристанищем для калек. Нам в руки вручили золотые кубки, полные редких вин. Чтобы мы не скучали между носилками и дверным проёмом, для нас выступали жонглёры и акробаты, танцевали медведи и бабуины, люди в белых одеждах бренчали на лирах и пели. Наверху стены шеренгой шли на руках полуголые мужчины и женщины, перебрасывая друг другу мячи и ловя их ногами в странном, но, казалось бы, упорядоченном порядке. Юлия и несколько других женщин собрались вместе, очевидно, для взаимной защиты, и вошли внутрь.

«Вот это да!» — воскликнул Антоний. «Я думал, что, слушая этих астрономов, я превращусь в камень».

«Ты подслушивал?» — холодно спросил Лепид, но перспектива по-настоящему развратной вечеринки настолько развеселила Антония, что он проигнорировал угрюмого начальника конницы. Брут и Кассий жались друг к другу, а Саллюстий выглядел так, будто собирался пожинать богатый урожай пьяных сплетен. Мы вошли внутрь, где, хотя ещё не совсем стемнело, всё достигло поистине безумной стадии. Антоний усмехнулся. «Мне нужно получше узнать Клеопатру».

Как бы меня ни заинтриговало это оживление, я знал, что лучше не вмешиваться слишком активно, когда где-то была Джулия. К тому же, я был голоден. С Гермесом на хвосте я отправился на поиски ужина, настороженно высматривая кровожадных пигмеев. Мы прошли мимо пруда, полного крокодилов. Люди пытались соблазнить ужасных тварей рыбой и другими деликатесами, но чешуйчатые чудовища оставались безучастными. Другой пруд был полон бегемотов, которые обрызгивали гостей водой и ядовитыми жидкостями. Надписи на нескольких языках предупреждали, что бегемоты гораздо более злобны, чем кажутся. Гепарды свободно разгуливали. Я надеялся, что у нашей хозяйки нет львов в зверинце.

Найти что-нибудь поесть оказалось несложно. Главной проблемой было найти что-нибудь достаточно маленькое, чтобы положить его в рот. Столы были завалены целыми жареными животными, многие из которых были экзотическими африканскими. Я нашёл шпажку с маленькими жареными птицами, обваленными в мёде и кунжуте, и начал снимать их по одной.

«Посмотрите на эти устрицы, — сказал Гермес, поднимая тарелку с ними. — В каждой из них жемчужина. Неужели они такие от природы?»

«Не думаю. Устрицы можно есть, а жемчуг оставить себе».

«Где их держать?» — спросил он, доедая устрицу.

«Привяжи их в угол тоги. Там достаточно материала, чтобы уместить добычу Тигранокерта».

«Знаю», — сказал он, осушая ещё одну. «Эта штука горячая».

Я доел вертел и поискал что-нибудь ещё. Экзотические, требующие больших усилий блюда вроде языков фламинго и верблюжьих копыт были утомительными и зачастую отвратительными, но я нашёл достаточно подходящих для человеческого употребления продуктов, чтобы не умереть с голоду. Гермес вручил мне блюдо с маленькими пирожками, начинёнными рубленой ветчиной, козьим сыром и шпинатом. Они лежали на дубовых листьях из кованого золота, которые я сохранил. Вскоре я был готов увидеть, что происходит этим вечером.

«Цезарь здесь», – сказал Гермес, кивнув подбородком в сторону покрытого мехом помоста, где в огромном кресле восседал диктатор. В отличие от своего обычного курульного кресла, у этого была высокая спинка, на которой Цезарь тяжело лежал, облокотившись на подлокотник и подперев кулаком увенчанную лавровым венком голову. Рядом стояло точно такое же кресло, но Клеопатры нигде не было видно. К нему подходили люди весьма знатные, кланяясь и раболепствуя.

«Они не целуют край его плаща, — заметил я, — но я вижу, что им этого хочется».

«Не так громко», — сказал Гермес.

«Почему?» — резко спросил я. «Он же просто ещё один политик».