Вполне возможно, что его выбор дел не был лишен личной заинтересованности. Долабелла был известным мотом, и многие из списанных долгов были его собственными. Как и многих других подобных негодяев, Цезарь, вернувшись из Александрии, взял его под свое покровительство, покрыл самые тяжёлые из его долгов и отправил в Испанию для личного обучения и воспитания. Теперь он твёрдо стоял в лагере сторонников Цезаря. Именно так Цезарь привлёк к своему делу Скрибония Куриона. Курион сделал его ещё одним полезным трибуном.

Я не видел, чтобы этот выбор имел какое-либо значение. Реальная власть находилась в префектуре Антония в Городе, и Цезарь, несомненно, оставит Долабелле подробный список всех действий, которые он ожидает от второго консула, и очень длинный список того, что он ему запрещает. Антоний получит свой собственный список, который проигнорирует, но Долабелла никогда не осмелится.

Я пересёк широкий тротуар и протиснулся мимо волов, везущих повозку с мрамором к новой базилике. Перед огромным зданием собралась огромная толпа, и многие из них были иностранцами. Некоторые из них были поистине экзотическими, и я знал, что это не обычные путешественники, приезжающие посмотреть достопримечательности знаменитого города. Ликторы, дежурившие на страже, оттесняли их, если они подходили слишком близко. Я подошёл к одному из знакомых мне мужчин с фасциями.

«Здравствуй, Отацилий. Я пришёл повидаться с диктатором. Судя по твоему присутствию, он здесь?»

«Конечно, сенатор. Ваше имя есть в списке допущенных», — он отступил в сторону, пропуская меня.

Полагаю, я должен был чувствовать себя исключительно привилегированным, оказавшись в этом списке. Возможно, мне следовало бы гордиться. Конечно, многие другие сенаторы гордились тем, что их так выделяли. В то время я мог лишь осознать, что было время, когда любой гражданин мог войти в базилику в любое время, когда ему вздумается, даже если она ещё строилась.

Внутри я нашёл Цезаря, а с ним и Клеопатру, что меня не удивило, учитывая толпу экзотов, слоняющихся снаружи. Цезарь, что нетипично для него, сидел и выглядел довольно измождённым.

«Ну что ж, Деций Цецилий, — сказал Цезарь, увидев меня, — надеюсь, ты принёс мне хорошие новости. Они мне пригодятся».

В этот момент в моём сознании начали складываться некоторые вещи. Они не дали мне ничего целостного, но словно добавили несколько кирпичиков к ещё совсем не достроенной стене. Должно быть, я выглядел странно, потому что Клеопатра спросила: «Ну? Ты можешь не говорить?»

Цезарь поднял руку. «Терпение. Боги говорят с ним. Такое иногда случается. Я уже видел такое раньше».

«Кай Юлий, — наконец сказал я, — я думаю, что через два дня я получу ответ на эти убийства».

«Это, как ни странно, неточно, но если вы найдёте для меня убийцу, я буду доволен».

Клеопатра пристально посмотрела на меня. «Ты в этом уверен?»

«Да», – заверил я её. На самом деле, у меня не было такой уверенности, но я не собирался признаваться ей в этом. Я улыбнулся, словно знал что-то, чего не знала она. Я всегда ненавидел, когда со мной так поступали, и был рад видеть её растерянность. Это могло что-то значить. А может, и нет. У каждого есть что скрывать, а у таких, как Клеопатра, больше, чем у других.

«Я отправляю астрономов обратно в Александрию, — сказал Цезарь. — Они уже достаточно долго здесь пробыли».

«Рад это слышать», – заверил я его. – «Мне бы очень не хотелось потерять Сосигена. Остальное меня не слишком волнует». Во время нашего разговора я заметил человека, маячившего на заднем плане, под одной из внутренних арок. Это был высокий, худой мужчина с причёской и бородой по-гречески. Рядом с ним стоял мальчик, несший на плече большой, обтянутый кожей сундук. Я хорошо знал этого человека, так как он как-то лечил меня в Галлии. Он был личным врачом Цезаря.

Эти двое больше не проявляли ко мне интереса, поэтому я попрощался с ними и вернулся на Форум, полный раздумий. Похваставшись, я теперь должен был высказать своё мнение. Цезарь будет очень недоволен, если я не выдам ему убийцу на следующий день. Не только убийцу, но и какое-то внятное объяснение происходящего.

Гермес нашёл меня в таверне возле старой курии, где мы часто обедали. Оттуда открывался прекрасный вид на древнее здание, место заседаний Сената со времён царей. В то время оно было ещё опустошено, его верхний фасад был покрыт чёрными пятнами – следами беспорядков, последовавших за похоронами Клодия.

Как в духе Цезаря, подумал я, воздвигнуть свою огромную базилику во славу практически по соседству, в то время как самое священное из наших древних мест собраний стояло заброшенным из-за отсутствия кого-то, кто мог бы выделить деньги на реставрацию, вынуждая Сенат собираться в театре Помпея. Возможно, это был ещё один способ продемонстрировать своё презрение к Сенату. Или, может быть, он задумал немыслимо огромную и замысловатую новую курию, которая затмит всё, что построил Помпей.

Гермес плюхнулся на стол и принялся угощать меня обедом. «Домиций время от времени заглядывает в таверну посланников».

«Я так и думал. Мужчины, разделяющие профессию или специализацию, обычно любят собираться с коллегами, чтобы поговорить о делах. Что остальные о нём знают?»

«Он развлекает их рассказами о доме Клеопатры. Им нравится слушать о том, какие роскошества там творятся».

«Все так делают. Что-нибудь ещё?»

«В последнее время он работает ещё на кого-то. Кого-то, кого он называет „восточным“ или „звёздным“».

«Полассер!» — сказал я, стукнув кулаком по столу. «Работал на него, конечно, но он подстроил его убийство».

«Может быть, он убийца», — предположил Гермес.

«Я думал об этом, но что-то сомневаюсь. Я не успел его как следует разглядеть, но не думаю, что у него были руки и кисти борца. Чистый бегун, вот и всё. А ещё что-нибудь заметил?»

«Просто его не было больше десяти дней, и они считают это странным. Я не стал настаивать. Они и так считали, что я подозрительно сую нос в их дела, хотя я и покупал выпивку».

«Совестливый народ», – сказал я. «Большинство мужчин продадут вам своих матерей, лишь бы вы продолжали поставлять им бесплатное вино». Я рассказал ему о своей короткой встрече с Цезарем и царицей Египта.

«Может быть, он действительно болен», — размышлял Гермес.

Или, может быть, Клеопатра просто слишком печётся о его здоровье и настаивает на присутствии врача, а Цезарь никому не доверял, кроме этого грека. Это на неё похоже. И всё же, выглядел он неважно. Не то чтобы совсем больным, но ему не хватало его обычной бодрости, как в тот день в Сенате, когда он был так недипломатичен с Архелаем.

«Как вы думаете, Цезарь проживет достаточно долго, чтобы совершить поход в Сирию?»

«Если у царя Фраата вообще есть мозги», — сказал я, — «то он сейчас приносит жертву Ахура-Мазде, которую он не сделает».

13

Мы отправились к Каллисте едва перевалило за полдень. Приличные собрания всегда начинались рано. Только неблагопристойные продолжались после наступления темноты. Конечно же, эта компания собиралась перебраться в один из самых развратных домов Рима. Я упомянул об этом странном сопоставлении Юлии, когда нас уводили.

Меня раздражало, что она настаивала, чтобы я ехал в больших носилках, которые она приберегала для самых торжественных случаев, словно мои собственные ноги больше не могли меня нести. Она считала ниже моего достоинства ходить пешком после того, как солнце уже низко над крышами. Конечно, эта роскошная карета предназначалась не для визита к Каллисте, для которого вполне хватало её обычных носилок. Она предназначалась для поездки к Клеопатре.

Не то чтобы все ехали верхом. За нами следовали две девушки Джулии, Гермес и пара моих более грубых слуг, мужчин, ловко владеющих кулаками и дубинками с бронзовыми заклёпками, заткнутыми за пояс. Всякое могло случиться.

Мы обнаружили небольшую толпу на улице перед домом Каллисты, а во дворе собралось ещё больше людей. Там были такие же носилки, как наши, и рабы, и слуги, и телохранители, более многочисленные и более грубые на вид, чем мои.

«Это носилки Сервилии!» — сказала Джулия, когда нас внесли на этот карнавал. «А вот носилки Атии!»

«Вечер обещает быть интересным», – сказал я, когда носильщики высадили нас на тротуар во дворе. Я вышел и помог Джулии выбраться из элегантной, но неуклюжей повозки. Пока я это делал, я оглядел двор. Слуги Каллисты сновали туда-сюда, разнося подносы с угощениями для прислуги, которой пришлось ждать снаружи. Дома покрупнее этого, возможно, и не стали бы этим заниматься.

Я надеялся, что присутствие этих интриганок добавит интереса к обещавшемуся скучному вечеру. Как бы я ни ценил общество Каллисты, я терпеть не мог монотонных философских лекций, а мне довелось их вытерпеть немало, пока Юлия таскала меня с одного учёного собрания на другое. У неё была совершенно прискорбная склонность к таким высокопарным, поучительным развлечениям, в то время как я предпочитал хороший бой или гонки на колесницах.

Гермес толкнул меня локтем. «Смотри, кто пришёл».

Носилки, въехавшие во двор, нельзя было спутать ни с чем. Это были носилки Фульвии. Носильщики, как обычно, были подобраны ливийцами в причудливых, красочных костюмах и с бесчисленными косами. Первым появился сам Антоний. Сама дама появилась, облаченная, так сказать, в платье из коанской ткани, которое, словно дым, окутывало её пышное тело.

«Она хорошо держится для своего возраста», — заметила Джулия.

«Так и есть. Может, зайдём? Здесь становится тесновато».

Эхо встретила нас у двери и проводила внутрь, а Антоний с женой последовали за нами. Внутренний дворик с небольшим, изящно оформленным фонтаном и бассейном был заставлен многочисленными креслами и кушетами. На званом ужине диваны могли бы разместить девять человек, но в подобных салонах такого ограничения не существовало. Женщины столпились у фонтана, чтобы посплетничать и выслушать друг друга, а мужчины собрались в углу, чтобы посочувствовать. Я как раз направлялся туда, когда ко мне подошёл Антоний.

«Ужасное дело, а, Деций?» — сказал он, выхватывая кубок у проходившего мимо слуги. Я сделал то же самое. «Я бы не возражал, если бы это было похоже на греческий симпосий, где все пьянеют к ночи, но у Каллисты маленькие дочки совсем не такие. Всё очень изысканно. Надеюсь, я дотяну до Клеопатры. Тогда всё должно оживиться».

«Вот именно это мы и должны делать, если ценим домашнюю гармонию», — сказал я ему.

«Если хочешь знать моё мнение, гармонии всегда слишком много», — проворчал он, зарываясь клювом в вино. «Ах, коринфянин. Давно его не пробовал».

«Кажется, я никогда его не пробовал. Мне казалось, я знаю их все». Я попробовал вино, и оно было вполне приличным, но с тем смолистым привкусом, который мне всегда казался неприятным в греческих винах. «Я так и думал. Это то, что женщины подают, чтобы мужчины не переусердствовали».

«Меня это не остановит», — сказал Антониус. «Странная группа, не правда ли?»

Я рассматривал гостей и с удивлением обнаружил, что многих из них знаю. Брут был там, несомненно, сопровождая свою мать, хотя сам был известным завсегдатаем подобных мероприятий. Там же был и Марк Эмилий Лепид. Цезарь назначил его начальником конницы на тот год – должность, которую ранее занимал сам Антоний. Будучи заместителем диктатора, он, предположительно, занимал влиятельную должность, но Цезарь был настолько активным диктатором во всех своих делах, что эта должность была не более чем пустым местом, фактически сводившимся к председательствованию в Сенате в те дни, когда Цезарь не желал присутствовать. Я без особой радости заметил, что Саллюстий пробирался сквозь толпу почетных гостей, несомненно, выведывая секреты. Кассий Лонгин был с женой и выглядел так, будто в него ударила молния. Цицерона я не заметил.

«Здесь больше политики, чем философии», — согласился я, — «но, по крайней мере, хоть что-то есть». Я кивнул в сторону астрономов, которые беседовали между собой. Среди них был Сосиген, а также индиец, араб и другие греки. «Цезарь только что сказал мне, что отправляет их обратно в Александрию. Может быть, это прощание Каллисты».

«Если она продолжит подавать мне вино, я смогу это вытерпеть», — сказал он.

«Оставайся рядом со мной», — посоветовал я. «У Гермеса под тогой кожа Массика».

«Молодец. А я-то думал, почему он в тоге». К тому времени мужчины редко носили тогу, разве что для жертвоприношений, заседаний Сената, голосования и других официальных мероприятий. Антоний, я и большинство других мужчин носили гораздо более лёгкий синтетику – одежду, популяризированную Цезарем, когда он задавал моду для римских мужчин. Тем не менее, тога всё ещё лучше скрывала вещи. Помимо вина, Гермес держал под своим щитом наше оружие.

Всеобщий шум стих, когда Каллиста вошла из задней части дома. Она была одета, как обычно, в скромное греческое платье из тончайшей шерсти. Оно было темно-синего цвета, с простым вышитым гребнем по подолу. Волосы были разделены пробором, собраны на затылке и спускались до талии. Единственным украшением была пара браслетов в виде змей. Все мужчины в комнате смотрели только на нее. Своей строгой простотой она затмевала величайших красавиц Рима.

«Гости мои, — сказала она в тишине, — простите меня, что не поприветствовала каждого из вас лично. Некоторые дела потребовали моего внимания в другом месте. Прошу вас всех сесть». Мы все сели: женщины вперёд, мужчины назад. Некоторые хватали закуски, предложенные слугами, но скорее для порядка, чем из-за голода. Мы все знали, что у Клеопатры будем объедаться до отвала.

«Как некоторые из вас, возможно, знают, — продолжила она, — прославленные астрономы Александрийского музея, почтившие Рим в последние месяцы, скоро вернутся в Александрию. Хочу сегодня вечером объявить, что я еду вместе с ними».

Это вызвало волну негодования и протеста. Некоторые женщины, как мне показалось, протестовали весьма вяло.