Легионы, пронумерованные Первым, Вторым, Третьим и Четвёртым, с древних времён находились под личным командованием консулов, и все четыре попали под командование Цезаря как диктатора. Именно эти легионы он доводил до полной численности. Давно прошли времена, когда большую армию можно было набрать из окрестностей Рима, поэтому Цезарь прочесывал всю Италию и Цизальпинскую Галлию в поисках рекрутов и отправлял их в свои тренировочные лагеря. Большинство из них располагалось в Кампании, поскольку этот район был чрезвычайно плодородным и мог прокормить войска, и потому что там всё ещё были обширные общественные земли, невостребованные нашими более жадными сенаторами и всадниками , хотя они усердно работали над этой проблемой. Хорошая земля никогда не оставалась надолго вне рук аристократии.

Лично я считал, что Цезарь наконец-то взял на себя слишком большую задачу. Сражаться с храбрыми, но плохо организованными галлами – это одно, а Парфия – совсем другое. Парфия была огромной, раскинувшейся империей, наследницей Персидской империи Великих царей. Конечно, в этом заключалась часть очарования Парфии, по мнению Цезаря. Только Александр когда-либо покорял Персию, и Цезарь неизбежно получил бы прозвище «новый Александр», если бы ему удалось сделать то же самое.

К сожалению, царь Фраат не был Дарием. Дарий был монархом, выросшим во дворце, который брал с собой в поход свой гарем и бежал при первой же неудаче в битве. Фраат был воином-царём, ведшим суровую жизнь. Его парфяне были отважными конными лучниками, недавно пришедшими из восточных степей, которые вторглись в империю и вдохнули новую жизнь в уставшую персидскую кровь.

Римляне всегда превосходили в открытом бою, где мы могли сблизиться с врагом и победить его в рукопашной. Римский солдат с пилумом и коротким мечом не имеет себе равных в этом виде боя. Мы также превосходны в инженерном деле и осадном деле. К сожалению, парфяне отказались уступить нам дорогу. Они – кочевые лучники и считают рукопашный бой недостойным. При Каррах они объехали легионы Красса кругами, осыпая их стрелами. Римляне прижались к щитам и ждали, когда у них закончатся стрелы. Так случалось всегда, но не в этот раз. Парфяне привели верблюдов, нагруженных стрелами, и буря не прекращалась. Римская армия не могла ни сражаться, ни бежать, поэтому погибла. Небольшому отряду под командованием Кассия удалось прорваться и бежать. Жалкие остатки сдались и были угнаны в рабство.

Если Цезарь и планировал свести на нет это маленькое преимущество, он не рассказывал об этом ни мне, ни кому-либо ещё. Казалось, он полагал, что его легендарная удача преодолеет всё. Это была ещё одна причина, по которой я решил больше не следовать за ним в его военных авантюрах. Я слишком часто бросал кости, чтобы поверить, что удача вечна.

В тот день он был на Марсовом поле, давая смотр когорте своих новых войск, прибывших из Капуи накануне вечером. Они сверкали новым снаряжением, а их щиты сияли свежей краской. Что-то в них было странное, и мне потребовалось время, чтобы понять, что их шлемы были железными, а не традиционными бронзовыми. Их изготовили в галльских арсеналах, захваченных Цезарем во время войны. Галлы – лучшие мастера по металлу в мире.

Я не удивился, увидев множество сенаторов, стоявших вокруг и наблюдавших. Помимо всеобщего увлечения римлян всем, что связано с военным, их всех интересовало последнее проявление амбиций Цезаря. Они обсуждали снаряжение, строевую подготовку и дисциплину, рвение, с которым солдаты исполняли приказы, передаваемые голосом и трубами. По команде солдаты двинулись вперёд, метнули пилумы , затем обнажили мечи и бросились на невидимого врага. Сенаторы и другие ветераны в толпе цокали языком и сетовали на упадок силы и стойкости с тех времён, когда они были легионерами и сражались против Югурты, Сертория или Митридата.

Некоторые отмечали, что более короткий и широкий меч, который носили в наши дни, был не так эффективен, как старый, другие же говорили, что он поощрял агрессивность, поскольку для его использования приходилось подходить ближе. Кто-то считал странным, что столь молодые мужчины носили оружие, украшенное серебром. Кто-то ещё говорил, что Цезарь выдал им дорогое оружие, чтобы они не бросали его и не убегали, вызвав всеобщий смех.

Я всю жизнь слышал подобные разговоры: старожилы вечно принижали новобранцев. По правде говоря, они казались мне отличным материалом, и горький опыт научил меня хорошо разбираться в солдатах. Большинство были просто молоды и неопытны, но среди них была и неплохая прослойка седовласых ветеранов. Они должны были оказать успокаивающее воздействие, когда полетели стрелы и зазвенели пращи, выпущенные из блестящих железных шлемов. Вероятно, они окажутся не хуже любых других солдат, которых когда-либо выставлял Рим.

Цезарь, как всегда, был великолепен: он восседал в курульном кресле, обтянутом леопардовой шкурой, на большой мраморной трибуне, облачённый в триумфальные регалии, увенчанные золотым венком. На этот раз я заметил в его внешнем виде нечто новое, и я был не один.

«Он носит красные ботинки!» — сказал возмущенный старый сенатор.

«Что в этом плохого?» — спросил один бездельник. «Цезарь может носить всё, что захочет!»

«Не красные сапоги, — настаивал старик. — Было время, когда их разрешалось носить только римским королям».

Внушительная обувь Цезаря напоминала башмаки на толстой подошве, которые носят актёры на сцене, с замысловатыми ремнями и отверстиями, отороченные сверху пятнистой шкурой рыси. Они были бы всего лишь показной роскошью, если бы их цвет не оскорблял Сенат, что, я не сомневался, и было целью Цезаря.

«Он нарывается на неприятности, не так ли?» — тихо сказал Гермес.

«Последние десять лет он почти ничем другим и не занимался, — подтвердил я. — Время от времени он добавляет своему внешнему виду немного королевского блеска, прощупывая почву. Если Сенат возмущён, ну и что? Просто чтобы народ его поддерживал. В этом и заключается его сила».

«Ты думаешь, он действительно намерен стать королем?»

«Я долго пытался это отрицать, — сказал я, — но эти сапоги, пожалуй, слишком. Он превзошёл всех консулов прошлого. Теперь он хочет превзойти Александра. Что же осталось, что позволит ему неоспоримо превзойти всех когда-либо живших римлян?»

«Король Рима. Но короли были и раньше».

Я покачал головой. «Это были мелкие цари, правившие итальянским городом-государством, который всё ещё регулярно разгромлен этрусками. С Парфией, прибавившейся к его завоеваниям, и Клеопатрой, сделавшей его фараоном, он фактически станет императором мира». Я пожал плечами. «Ну, пусть никто не говорит, что Цезарю не хватает амбиций». Я замолчал, увидев небольшую группу сенаторов, направляющихся в мою сторону. Я натянул глупую улыбку, но опоздал. Среди них был Цицерон, и он был настолько глубоко погружен в риторическое искусство, что ни один нюанс выражения его лица не ускользал от его внимания.

«Ну, Деций, теперь ты веришь?» — спросил Цицерон, указывая на трибуну. С ним были Брут и Кассий, как и в тот день, когда Цезарь отчитал Архелая. С ними был Луций Цинна, бывший зять Цезаря, и ещё несколько человек, которых я не знал.

«То, чего хочет Цезарь, и то, чего он может достичь, — это не одно и то же», — сказал я.

«Тогда нам всем следует, — сказал Кассий, — сделать так, чтобы он не осуществил свои амбиции».

«И как вы предлагаете это сделать?» — спросил я его.

Он взглянул на Цицерона, но тот не заметил. «Римские патриоты всегда находили способы расстроить замыслы тиранов».

«Дай мне знать, как только найдешь способ», — сказал я ему.

«По крайней мере, его солдаты выглядят готовыми к бою», — неловко сменил тему разговора Брут.

«Да, так и есть, — согласился Цицерон, — и, возможно, эта его война будет лучшим выходом для всех нас. Она на какое-то время, возможно, на несколько лет, удержит его от вторжения в Италию. За это время многое может произойти».

«И многое, я не сомневаюсь, — сказал Цинна, — но не выборы. Не до тех пор, пока Цезарь — бессрочный диктатор. Все должности, дающие империй, будут доставаться людям, назначенным Цезарем и утвержденным его ручными собраниями. У нас будут народные трибуны, но их право вето приостановлено, пока он диктатор, а что такое трибунат без права вето? Всё, что они могут делать, — это предлагать законопроекты, которые он уже для них разработал».

Вот истинная причина негодования этих людей. Цезарь разрушил их собственные амбиции и унизил их гордость. За исключением Цицерона, все они были людьми из знатных семей, людьми, считавшими высокие должности своим естественным правом, унаследованным от предков. Я сам когда-то был таким. Когда люди болтают о таких вещах, как патриотизм, будьте уверены, в основе всего лежит корысть.

«Цезарь не бессмертен», — сказал Брут. Это высказывание может показаться банальным или полным глубокого смысла, в зависимости от того, как на него посмотреть.

«Он мнит себя богоподобным», — легкомысленно заметил Цицерон. «Будем надеяться, что его собратья-божества вскоре сочтут нужным призвать его к себе». Остальные рассмеялись, но без особого юмора.

Они повернули обратно к городским воротам, оставив меня в раздумьях. «Кассий что-то замышляет, — сказал я Гермесу, — но не хочет говорить об этом при Цицероне».

«Я это уловил», — сказал он. «Но как ты думаешь, почему? Кажется, все они единодушны в своих суждениях о Цезаре, его власти и амбициях».

«Он мог замышлять что-то отчаянное, а Цицерон — не тот человек, которого стоит вовлекать в отчаянные действия. Он бы потерял самообладание в последнюю минуту. Он действовал решительно и вопреки общественному мнению лишь однажды за свою карьеру, подавив восстание Катилины. С тех пор он был консервативен и нерешителен. Он был бы слабой тросточкой в любом заговоре».

«Что задумал Кассий?»

«Не хочу знать». Всё это меня очень отвлекало. У меня были другие мысли.

Вечером Джулия рассказала мне о том, что она узнала накануне вечером.

«Сервилия определенно в ссоре со своим милым маленьким Брутом, и она не очень одобряет его друзей в последнее время, Кассия, Цинну и всю эту компанию».

«Почему бы и нет? От них прямо веет благородством и старомодной римской добродетелью».

Думаю, это потому, что они так яростно против цезарианства. Я же, напротив, определённо в лагере цезарианцев, поэтому она чувствует, что может мне довериться. Она хочет, чтобы Брут был рядом с Цезарем, и хочет, чтобы он вернулся к своим старым привычкам – ростовщичеству. Она презирает это занятие, считая его невоспитанным, но, по крайней мере, оно политически нейтрально.

«А есть что-нибудь об астрологах? Особенно об экзотической женщине?»

«Нет, и всякий раз, когда я пытался поднять эту тему – осторожно, конечно, – никто, казалось, не проявлял особого интереса. Там была Атия, и у неё была целая коллекция предзнаменований со всей Италии. Должно быть, ей приходилось нанимать людей, чтобы собирать их. Так что все говорили о двуглавой козе, родившейся в Бруттии, об орле, похитившем ребёнка в Кумах, и о статуе Сципиона Африканского в Ноле, которая плакала кровью».

«И что же увидели эти дамы в таких чудесах?»

«Что-то ужасно важное должно произойти».

«Что-то ужасно важное обязательно произойдёт. И что из этого?»

«Они все считают, что это коснется их лично».

«Они сказали, почему? Кроме того, что этим людям не нужно особых оправданий, чтобы увидеть волю богов в действии во всех их деяниях?»

«Они были заметно сдержанны в этом вопросе».

«Потому что они боятся, что сказанное ими тебе дойдет до Цезаря?»

"Вероятно."

«По крайней мере, Атия должна быть в вашем лагере, раз уж она хочет, чтобы её отпрыск, похоже, был кесаревым близнецом, стал наследником. Возможно, она вскоре захочет навестить вас лично».

«На самом деле, когда мы уходили, она спросила, может ли она сделать именно это завтра после утренней церемонии у Весты».

«Вы, женщины-патрицианки, делаете что-нибудь, что не связано с этим храмом?»

«Это удобно. Простые женщины собираются у углового фонтана или прачечной, чтобы пообщаться и посплетничать. Богатые вольноотпущенницы и жёны всадников собираются в дорогих лавках на северной стороне Форума. У нас есть храм Весты. Честно говоря, мало кто вообще обращает внимание на церемонии, за исключением особых дней».

«Я всегда думал, что это что-то вроде этого. Как сенаторы в банях днём».

Я рассказал ей о нашем малопродуктивном посещении гимназии, потом о военном смотре на Марсовом поле. Её лицо вытянулось, когда я рассказал ей о ботинках.

«Он дает своим врагам меч, чтобы они использовали его против него, не так ли?» — сказала она.

«Боюсь, что да. Всё остальное они смогли проглотить, пусть и не без изящества: триумфальные регалии, посох из слоновой кости, венок — всё это мы позволяем полководцу-триумфатору, пусть и всего на один день. Но атрибуты королевской власти? Это другое дело. В тот день, когда он появится в Сенате в диадеме, поднимется восстание».

«Как вы думаете, он зайдет так далеко?»

«Боюсь, этот день уже не за горами», — заверил я ее.

Вошел один из рабов Юлии. «Там гонец. Он говорит, что везёт моей госпоже послание от Каллисты Александрийской».

Мои брови поползли вверх. «Что это может предвещать?»

«Я могу придумать очень простой способ выяснить это», — сказала Джулия. «Пригласите его».

Посланник был одет по традициям своей гильдии: в белую тунику, открывавшую одно плечо, широкополую красную шляпу с серебряными крыльями Меркурия, сандалии с такими же крыльями и жезл с перьями на конце, обвитый змеями. Он передал Джулии свёрнутое и запечатанное письмо. Я дал ему на чай и сказал подождать в атриуме на случай, если она захочет ответить. Джулия развернула письмо и читала его невообразимо долго.

«Ну», — забеспокоился я, теряя терпение, — «что же это такое?»

«Не торопи меня, дорогая, ты же знаешь, мне это не нравится».