Мы поднимались, пока ряды домов не поредели, и нашли прекрасный новый дом, который, казалось, был именно тем, что описывала Джулия. Он был окружён новыми и очень дорогими растениями. Сад был таким же впечатляющим, как и описывала Джулия, с многочисленными фруктовыми деревьями, высаженными в огромные туфовые горшки. Я задавался вопросом, как жители поднимали воду так высоко, ведь в те времена через Тибр не было большого акведука.

«Я знаю, что земля здесь дешевая по сравнению с самим Сити, — отметил Гермес, — но кто-то вложил в это место значительные средства».

«Я тоже так думаю», – согласился я. «Эта женщина не из тех, кто гадает на Форуме за несколько медных ослов » .

Мы подошли к двери, и Гермес постучал. К моему удивлению, сама Аштува открыла. Я понял, что это должна быть Аштува, поскольку описание Джулии было таким подробным. На мгновение я задумался, почему у столь очевидно преуспевающего человека нет привратника, способного выполнить эту задачу, но эта женщина обладала способностью изгонять из головы мужчины все незначительные мысли.

В своей жизни я встречал множество прекрасных женщин, некоторые из которых были до крайности экзотичны, но ни одной такой я не видел. Правильность её черт и сияющая, загорелая кожа поразительно оттенялись цветными точками и линиями, нарисованными на лбу, щеках и подбородке. Платье, или, скорее, накидка, как описывала Джулия, в этот день было золотым, покрывая её так же надёжно, как египетскую мумию, но с дразнящими проблесками плоти кое-где. Огромное красное украшение в пупке было на месте. Но самым соблазнительным был её парфюм, о котором Джулия почему-то не упомянула. Это была амальгама цветов, пряностей и чего-то неописуемого, чуть ниже уровня сознания, но не выше уровня яичек, которые этот аромат вызывал в ярости.

«Да, сенатор?» – прошептала женщина таким хриплым голосом, что это звучало как ласка всего тела. Она сложила руки, алые ногти заострились чуть выше подбородка, и исполнила тот самый змеевидный поклон, который Джулия описывала как удивительно грациозный, а я воспринял как невыразимо сладострастный. Я никогда не видел, чтобы каждая часть женского тела была в таком соблазнительном движении, разве что у некоторых искуснейших испанских танцовщиц, которым цензоры часто запрещали въезд в Рим, чтобы они не наносили ущерб общественной морали.

«А, ну, я сенатор Метелл, и я... э-э, то есть...» Я был более красноречив в присутствии немецких вождей, решивших подвергнуть меня пыткам и медленной смерти.

«Дорогая госпожа», — сказал Гермес, не менее возбуждённый, чем я, но лучше владеющий собой, — «сенатор ведёт расследование по поручению диктатора. Если позволите, мы должны задать вам несколько вопросов».

«Конечно. Входите, пожалуйста». Мы вошли, и, как и Джулия, я почувствовала запах свежей краски и штукатурки. Декорации были астрологическими и явно были выполнены художниками, воспитанными в греческой традиции; я не заметила никакого халдейского или египетского влияния.

Мы последовали за ней, и вид сзади был таким же безумным, как и спереди. Глаза Гермеса вылезли из орбит, дыхание стало прерывистым. Я ткнул его локтем в рёбра, но гордиться своим самообладанием мне не приходилось. Я обнаружил, что мне пришлось поправить переднюю часть тоги ради приличия.

Она провела нас в комнату, которую Джулия, по-видимому, не видела. Как ни странно, её освещал световой люк, сделанный из свинцовых полос, в которых были закреплены сотни маленьких цветных стекол. Они не образовывали никакого узнаваемого рисунка, но, казалось, были расположены в каком-то едва уловимом узоре, который я не мог разобрать. Он излучал тревожный свет.

«Садитесь, господа», – сказала она таким тоном, что эта банальная фраза приобрела возвышенно-соблазнительный оттенок. Мебели как таковой не было, но пол был почти полностью покрыт тяжёлыми подушками, раскрашенными яркими красками. Мы рухнули с неприличной поспешностью. В набивку подушек входили ароматные травы. Казалось, в этом доме ни одна чувственная изысканность не обходилась без внимания.

«Извините меня, пожалуйста, я пойду приготовлю вам угощение». Когда она ушла, Гермес повернулся ко мне.

«Джулия упоминала, что эта женщина похожа на сирийскую богиню плодородия?»

«Нет, но в тот вечер там была только женская группа. Может быть, её магия действует только на мужчин». Но я вспомнила, как Каллиста говорила, что Аштува применил к ней тактику соблазнения.

Через несколько мгновений женщина вернулась с подносом деликатесов и кувшином. Мы только что поели, но формальности нужно было соблюсти. Закуски представляли собой смесь мяса, фруктов, овощей и яиц, порезанных и перемешанных так, что ничего нельзя было различить, обжаренных и поданных на крошечных квадратиках хрустящего пресного хлеба. Всё было очень приправлено и мне показалось очень вкусным. Вино было чрезмерно сладким, и я решил, что оно сирийское. Может быть, эта женщина оттуда?

«Какой интерес ко мне мог испытывать такой высокопоставленный человек, как диктатор Цезарь?» — спросила она, когда мы откусили несколько кусочков.

«Диктатор поручил мне расследовать убийство двух астрономов на острове Тибр».

«О да, я слышала об этом. Какой ужас». Она сделала странный жест головой и плечом, который трудно описать. Я вспомнила свой разговор с Каллистой о том, что у каждой культуры свой словарь жестов, и мне стало интересно, что может означать этот. Возможно, ужас.

«Одной из жертв был известный астролог, называвший себя Полассером из Киша. Вы его знали?»

Она сделала ещё один жест, на этот раз взмахнув правой рукой, что, как я догадался, означало отрицание. «Нет, сенатор. Гильдии астрологов не существует. Мы, как правило, одиночки, а не общительны. У астролога могут быть ученики, но редко коллеги».

«Это кажется странным», — сказал я. «Астрономы всегда собираются вместе, чтобы поговорить и поспорить».

«Это потому, что, подобно философам, они постоянно придумывают что-то новое и хотят обсудить это с коллегами. Астрология — очень древнее искусство, и оно никогда не меняется. Всё было открыто ещё до того, как люди вспомнили, и новых открытий нет».

«Я никогда не думал об этом в таком ключе, — признался я. — Это замечание достойно самой Каллисты».

Она резко вздохнула. «А! Я встретила эту учёную даму всего несколько дней назад. Она самая замечательная женщина, какую я когда-либо встречала».

«Ты тоже произвел на неё большое впечатление», — сказал я. Я чуть язык не прикусил. Глупо было с моей стороны сообщать ей, что я обсуждал её с Каллистой. Потрясающая сексуальность этой женщины напрочь вытеснила из моей головы все мои осторожные инстинкты. «Но, боюсь, она мало ценит твоё искусство», — продолжил я.

Она тревожно улыбнулась. «Но, сенатор, у меня много талантов».

«Готов поспорить, что так и есть», — подумал я. «Боюсь, у неё философское отвращение к астрологии».

«И мне мало пользы от греческой философии. Людям не обязательно соглашаться друг с другом во всём, чтобы нравиться друг другу».

«Именно так», — сказал я, недоумевая, как наш разговор принял такой странный оборот. Потом вспомнил, что начал его с упоминания Каллисты. «Значит, ты никогда не встречал Демада?»

«Демадес?» — спросила она.

«Сенатор имел в виду Полассера», — сказал Гермес, придя мне на помощь. «Демад — это другой убитый астроном, тот, который не занимался астрологией».

«Я никого из них не знала, — сказала она. — На самом деле, я не знаю никого из тех, кто работал над новым календарём Цезаря».

«Это потому, что большинство ваших клиентов — женщины?» — рискнул я предположить.

«Нет, потому что они греческие философы и, если бы им понадобился астролог из своей страны, обратились бы к нему. Но, честно говоря, большинство моих клиентов — женщины».

«Богатые и знатные, причем», — сказал я.

Она удивила меня, не отрицая этого. «У таких женщин больше всего забот, особенно за мужей и сыновей. Однако не все они благородного происхождения. Некоторые из моих клиенток — вольноотпущенницы, особенно те, чьи мужья — рискованные торговцы и путешественники. Благополучие таких людей всегда ненадежно».

«Сервилия — одна из ваших клиенток, — сказал я. — Полагаю, она обеспокоена будущим своего сына, Брута. Она хочет узнать, станет ли он наследником Цезаря?»

«Сенатор, вы должны понимать, что я не могу обсуждать дела своих клиентов. Это было бы неэтично».

Я задумался, в чём может заключаться этика астролога. «Аштува, я здесь по велению диктатора. Я уполномочен требовать сотрудничества от любого, кого сочту нужным подвергнуть сомнению». Если только они не слишком могущественны и влиятельны, забыл добавить.

«Уверяю вас, сенатор, диктатор Цезарь не хотел бы, чтобы я отвечал на этот вопрос, как и на любой другой, касающийся его самого или госпожи Сервилии». Это сопровождалось жестом всего её тела, напомнившим мне нескольких ядовитых змей, с которыми я сталкивался в Египте. Этот жест, каким бы незнакомым он ни был, означал однозначную угрозу.

Я знала, когда нужно отступить. «Тогда я обсужу это с ним».

«Мне жаль, что я не могу вам ничем помочь».

«Одно ваше присутствие уже радует», — заверил я ее.

Она лучезарно сияла, вся угроза исчезла, и соблазнительность вернулась с новой силой. «И мне очень приятно познакомиться с одним из самых интересных мужчин в Риме. Я уже давно слышал о вас, и знакомство с вашей женой ещё больше заинтриговало меня».

«Гороскоп, который вы составили для Джулии, предсказывает мне довольно мрачное будущее», — сказал я.

«Только в конце. И, сенатор, я предвидел будущее гораздо худшее, чем ваше».

Меня осенило: «Среди ваших клиентов есть царица Клеопатра?»

«Я встречалась с ней, — сказала она, — но не по работе. Меня пригласили на одну из её вечеринок вскоре после её приезда в Рим».

«Лично приглашена самой королевой?»

Она сложила ладони и склонилась над ними. «Я слишком низкого происхождения, чтобы заслужить личное внимание великой царицы. Я была гостем одной из моих клиенток, высокопоставленной дамы. Похоже, на приёмах у царицы Клеопатры принято, чтобы приглашённые гости приводили с собой столько друзей, сколько пожелают. От таких особ ожидается, что они будут интересными и забавными».

«Эта дама вряд ли могла выбрать более интересного человека», — заверил я ее.

«Вы слишком добры, сенатор».

«Вовсе нет», — сказал я, вставая. «А теперь, боюсь, мне придётся оторваться от вас. Мне нужно сделать ещё несколько звонков».

Она поднялась, но гораздо более извилисто, чем я. «Пожалуйста, позвоните ещё. Если хотите, я могу составить для вас гораздо более подробный гороскоп».

«Пожалуйста, не надо», — умолял я. «Меньше всего мне хочется знать, что со мной произойдёт. Некоторые формы невежества — это благословение, и это одно из них».

Она снова улыбнулась. Даже зубы у неё были ослепительно белые, самые белые, какие я когда-либо видел, и прекрасно оттеняли её смуглую кожу и накрашенные красные губы. «Вашей мудростью должно обладать больше людей, хотя это и разрушит мою профессию».

Выйдя на улицу, мы прошли несколько шагов от дома, и я остановился. «Подожди немного», — сказал я Гермесу. «Мне нужно восстановить дыхание».

«Возможно, погружение в фригидарий поможет», — сказал он.

«Эта женщина могла превратить египетского евнуха в жеребца».

«Она могла бы вызвать эрекцию даже у египетской мумии », — сказал Гермес. «Она, возможно, и разбогатела благодаря своему дару предсказывать будущее, но если она когда-нибудь станет профессиональной проституткой, то будет так же богата, как Клеопатра».

Мы начали спускаться с холма. «Гермес, я бы предпочёл в одиночку оборонять мост от наступающей армии, чем вмешиваться в дело, столь полное опасных женщин».

«То, что Цезарь скрывает от вас информацию, тоже не помогает».

«Это правда, — с горечью сказал я, — но ведь почти все, кого я до сих пор допрашивал, лгут и умалчивают. Ничего нового. Клеопатра стреляет мне в нос, когда упоминается имя Сервилии; Сервилия ведёт себя со мной как змея, когда я осмеливаюсь спросить её о чём-либо. Кассий делает тёмные намёки на то, что раздобудет гороскоп для Цезаря…» Я с отвращением всплеснул руками. «Пока что, похоже, только Брут был со мной честен, да и то не так уж много знает. Даже Каллиста…» Какие-то обрывки воспоминаний слились воедино.

«Каллиста?» — спросил Гермес.

Каллиста рассказала, что Брут был на одном из приемов у Клеопатры и долго беседовал с этим индийским астрономом, но не об астрономии, а о каком-то индийском веровании в переселение душ.

«И что из этого?»

Она сказала, что это потому, что Брут изучал пифагореизм. Пифагорейцы тоже верят в переселение душ. Однако, когда я говорил с Брутом, он отозвался о них пренебрежительно. Он сказал, что для истинных математиков они значат то же, что астрологи для истинных астрономов.

«Возможно, это был временный интерес, и он разочаровался в них», — сказал Гермес.

«Возможно, так оно и есть. Ещё одна аномалия, которая замутит всё».

«И что дальше?»

«То, чего я пытался избежать. Теперь мне нужно поговорить с Фульвией», — Гермес широко улыбнулся. «На этот раз будет не очень весело», — сказал я ему. «Теперь она живёт в доме Антония».

«О да», — сказал он, и лицо его вытянулось. «Я совсем забыл об этом». В прошлые годы, когда мы навещали Фульвию, она жила в доме, славящемся красотой своих рабов и рабынь. Дом Антония, несомненно, был бы другим.

Мы направились на Палатин, где располагалась эта резиденция. Привратник выглядел как профессиональный борец, а мажордом, принявший нас, был явно одним из солдат Антония. Атриум был полон военных трофеев, оружия и других мужских атрибутов. Зато двор, куда он нас привёл, был полон прекрасных скульптур, некоторые из которых я помнил по другим домам Фульвии. Очевидно, внутреннее убранство было предметом споров в этом доме.

Сама дама вышла нам навстречу, и мы прошли через обычные формальности. Фульвия была миниатюрной, с пышными формами и хрипловатым голосом. Я считал её самой соблазнительной женщиной в Риме, но, только что вернувшись от Аштувы, она показалась мне не более соблазнительной, чем красивая статуя.