«Я устал!» — запротестовал он. «Я здесь весь день!»

«Это твоя вина», – сказал я ему. «Теперь страдай». Я атаковал его в лицо, заставив поднять щит, а затем нанёс удар в переднее бедро. Он легко уклонился от обоих ударов. Устал он или нет, но был лет на пятнадцать моложе и ежедневно тренировался с мечом. Мы долго боролись, и несколько раз я почти одолел его, но в конце концов он меня измотал, и мне пришлось остановиться. Зрители вежливо поаплодировали, а Бальбус забрал у меня щит и меч, которые я к тому времени едва мог поднять.

«Ты не так уж далек от своей лучшей формы, Деций Цецилий», — сказал он.

«Вы слишком добры. Я старею и становлюсь медлительным».

«Но у тебя много хитрых и предательских приёмов. Это компенсирует некоторую медлительность, вызванную возрастом».

«Я всегда гордился своим полным отсутствием чести на поле боя», — я увидел Асклепиода, стоявшего в толпе наблюдавших. «Прошу прощения, мне нужно поговорить с врачом».

«Мне нужно самому с ним посоветоваться», — сказал Бальбус. И мы пошли к нему.

«Вы оба отлично сражаетесь», — похвалил грек.

«Я не ровня сенатору Бальбусу», — честно признался я.

«Доктор, — сказал Бальбус, — у меня растяжение в правой ноге, требующее внимания. Пойдёмте, я угощу всех нас обедом».

«Меня весь день не было», — возразил Асклепиод. «Пойдемте в мои покои, и я прикажу подать ужин». Врачи обычно охотно кормятся за счёт других, но Асклепиод разбогател благодаря своей сверхъестественной способности залечивать раны. Лечение гладиаторов школы занимало не больше половины его времени. В те времена среди римлян правящего класса было так много сражений, что он сколотил состояние, зашивая порезы и колотые раны, украшавшие шкуры аристократов подобно боевым наградам. Однажды он репонировал вдавленный перелом черепа прямо в курии Гостилия, когда избитый дубинкой сенатор был слишком тяжело ранен, чтобы его можно было переместить.

В его просторной приёмной мы сидели и отдыхали среди его обширной коллекции оружия. Он отдал приказы своим молчаливым рабам на их непонятном египетском наречии, а затем подошёл к Бальбу. «Давайте посмотрим на эту ногу».

Бальб послушно поставил ногу на нечто вроде подставки, которую Асклепиод придумал для демонстрации и фиксации ноги. Грек принялся ощупывать эту мускулистую конечность, издавая многозначительные звуки.

«Что же это будет, Бальб?» — спросил я. «Парфия?»

«Почти наверняка. Цезарь — мой покровитель, и сейчас он в ссоре с Антонием, так что я, вероятно, пойду к нему легатом, а то и начальником конницы. Антоний останется в Риме».

«Я слышал. Моя жена думает, что он разграбит весь город».

«Маловероятно. Он будет давить, но он политик получше. Цезарь когда-нибудь вернётся, и Антоний захочет завоевать его расположение».

«Я не так уверен. Склонность Антония к крайностям поражала людей даже более циничных, чем я».

«Тогда мы увидим, насколько он боится Цезаря».

Асклепиод закончил осмотр. «Вам придётся дать этой конечности отдохнуть по крайней мере месяц. Вы растянули сухожилия колена, и им нужно время для заживления. Я знаю, что такому активному человеку, как вы, трудно отдыхать и расслабляться, но я должен настоять на своём: не бегайте, не боритесь и не деритесь по крайней мере месяц. Можете ехать верхом, но будьте очень осторожны, спешиваясь, и не забывайте беречь ногу».

«Это звучит как скука», — сказал Бальбус.

«Тем не менее, ты должен это сделать, — настаивал Асклепиод. — Если ты нанесёшь ему ещё больший вред, это может доставить тебе неприятности на всю оставшуюся жизнь».

Бальбус с сомнением посмотрел на своё толстое колено. «Выглядит нормально».

Асклепиод вздохнул, как любой другой эксперт, которому приходится выслушивать возражения невежды. «Повреждение внутреннее и потому не видно, но ты ведь его чувствуешь, не так ли? Ему нужно время, чтобы зажить, как порезу или сломанной кости. Поэтому я заклинаю тебя сделать так, как я говорю».

«Я сделаю это», — проворчал он.

«Некоторых людей нужно убеждать оставаться живыми и здоровыми», — заметил врач.

«Есть ли прогресс по переломам шей?» — спросил я.

«Я слышал об этом разговоры, — сказал Бальбус. — В чём проблема?»

Итак, нам снова пришлось объяснять про сломанные шеи, странные отметины и недоумение врача по поводу применённого рычага. Подобно Бруту, Бальб изобразил это действие своими огромными руками, которыми он, вероятно, мог бы свернуть человеку голову напрочь, если бы захотел. «Понимаю, что вы имеете в виду», — сказал он. «Никогда не видел ничего подобного. Каким-то образом нужно упереться первыми суставами двух пальцев каждой руки в позвоночник чуть ниже черепа, расположив по одной руке с каждой стороны позвоночника, и приложить достаточно силы, чтобы разъединить позвонки».

«Ты прекрасно знаешь анатомию», — похвалил Асклепиод.

«Мой старый инструктор по борьбе, вероятно, знал об этом предмете столько же, сколько и вы, доктор».

«Грек, я полагаю?» — спросил Асклепиод.

— Нет, финикийец из Картаго-Нова.

«Понятно. Для варваров они ещё и весьма искусны в анатомии».

«Я почти представляю себе, как это сделать», — сказал Бальбус, нахмурившись, — «но почему-то не могу понять. Сегодня вечером я принесу жертву своим родовым богам, и, может быть, они пошлют мне сон, который откроет мне этот метод».

«Надеюсь, ваши боги окажутся более сговорчивыми, чем мои», — сказал Асклепиод. «Я регулярно приношу жертвы, но пока безрезультатно».

Рабы принесли нам ужин, и мы с головой окунулись в него, болтая о сплетнях и пустяках. Мои мысли вернулись к недавнему разговору с Архелаем.

«Что ты думаешь об этой необычной сцене в Сенате, Бальб?»

Он поставил чашку на стол. «Ты имеешь в виду, как Цезарь наказал парфянского посла? Это было жестоко, но я знал испанских королей, которые живьем сдирали кожу с оскорбившего посла и отправляли выделанную шкуру своему государю в ответ».

«Мы здесь, в Риме, немного более изысканны, — сказал я, — а Цезарь изыскан даже для римлянина».

«Цезарь уже не молод, — заметил Бальб. — Старики иногда бывают раздражительными».

«Именно это и нужно Риму», — сказал я. «Вздорный диктатор. Вредность — не то, что нужно человеку, обладающему абсолютной властью». Это напомнило мне всех тех восточных тиранов, с которыми его постоянно сравнивали противники Цезаря.

«Как ты думаешь, Цезарь, возможно, болен?» — спросил Асклепиод.

«А?» — сказал Бальбус.

«Я знал его лишь поверхностно, — сказал грек, — но он всегда казался воплощением доброты и, конечно же, славится во всём мире своим милосердием. Но тяжелая болезнь может испортить доброту любого человека, особенно если это какая-то ужасно мучительная болезнь».

«Теперь я об этом думаю», сказал Бальб, «в тот день он вошел через дверь в задней части консульского подиума и вышел тем же путем, вместо того чтобы подняться по парадным ступеням».

«Ты прав, — сказал я. — В таком волнении я совсем забыл об этом. Может быть, он не хотел, чтобы его видели таким немощным».

Это заставило меня о многом задуматься, и тем же вечером я поговорил с Джулией об этой тревожной возможности.

«Зачем ему скрывать болезнь?» — спросила она, нахмурившись.

«Потому что человек, обладающий абсолютной властью, не смеет проявить ни малейшего намёка на слабость. Это может его тоже снедать. Он всё ещё чувствует, что ему предстоит совершить великие дела, но годы и немощь подкрались к нему. Это то, что может даже Цезаря разозлить. Он пока не превзошёл Александра, поэтому ему нужно выиграть эту Парфянскую войну, а затем, подозреваю, и Индию».

«Чепуха! Он просто хочет восстановить порядок в республике. А потом уйдёт в отставку».

«Уйти в отставку? Гай Юлий Цезарь? Он уйдёт в отставку, когда Юпитер покинет Олимп. Я хочу знать об этом. Навестите своего дядю. Выясните у Сервилии, что с ним. Она проводит с ним больше времени, чем кто-либо другой в последнее время».

«Я сделаю это, но, думаю, ты ошибаешься. Этот Архелай, должно быть, что-то сделал, чтобы спровоцировать его. Ты сам говорил, что мой дядя был довольно резок с галльскими и германскими послами, когда их правители вели себя высокомерно».

«Архелай так и сделал, но римский гражданин — это не то же самое, что варвар, а царь Парфии — монарх, достойный уважения, даже если он враг. Непохоже на Цезаря — неуважительно относиться к тому, кого он считает равным».

«Это кажется странным», — сказала она, не возражая против того, что Цезарь никогда не считал царя равным себе.

9

Теперь у меня возникло ещё одно осложнение в расследовании, и без того довольно сложном. Может быть, Цезарь серьёзно болен, и если да, то что это может означать? Я размышлял об этом, пересекая Форум в сопровождении Гермеса.

«Я не понимаю, почему Цезарь заболел...» — начал Гермес.

« Если он заболел», — сказал я.

«- Если он болен, то это должно быть как-то связано с убитыми астрономами».

«Так не должно быть. Но это не значит, что связи нет».

«Звучит очень глубокомысленно. Что вы имеете в виду?» Мы нашли свободную скамейку прямо у ограды озера Курциус и сели. Поскольку в последнее время я не пользовался особой популярностью, нас не слишком беспокоили доброжелатели.

«Я сосредоточился на этом, почти полностью исключив всё остальное, с момента моего вчерашнего разговора с Асклепиодом и Бальбом. Некоторые факты, похоже, сходятся воедино и, вероятно, связаны между собой. Цезарь твёрдо намерен превзойти Александра Македонского, но Цезарь стареет. Возможно, он болен, возможно, смертельно болен. Он всегда был воплощением рациональности, настолько, что даже его кажущиеся глупости всегда оказывались тонко рассчитанными. Однако теперь он начал вести себя нерационально. Его жестокое обращение с Архелаем в Сенате стало, пожалуй, самым ярким примером».

«Пока все ясно», — сказал Гермес, — «хотя я не понимаю, к чему это приведет».

«Будьте терпеливы. Асклепиод отмечал, что тяжёлая болезнь разрушает природу человека. Большое и неудовлетворённое честолюбие может сделать то же самое. Предположим, что здесь присутствуют оба фактора».

«Хорошо, я предполагаю. Я всё ещё ничего не придумал».

«Ты сегодня не очень ясно мыслишь. Думаю, тебе нужно что-нибудь поесть, может, выпить вина».

«Было бы невежливо потакать своим слабостям в одиночестве, перед моим покровителем. Ты должен присоединиться ко мне».

«Принимаю ваше приглашение». Мы отправились в ближайшую таверну и наелись колбасок с луком, жареным на углях, кусками выдержанного сыра и обильно выпили терпкого крестьянского вина. Такая еда способствует ясности мысли. Наконец Гермес откинулся на спинку стула и с удовольствием рыгнул.

«Что-нибудь пришло тебе?» — спросил я, доедая последнюю сосиску.

«Думаю, да. Я не очень начитан, но кое-что слышал о великих и амбициозных людях, и мы встречались с некоторыми из них. Большинство из них очень озабочены своим величием и репутацией, а также тем, как их будут помнить».

«Я знал, что еда и вино пойдут тебе на пользу», — заметил я. «Продолжай».

«Некоторые из них, особенно с возрастом, обращаются к оракулам и гадалкам, чтобы увериться в вечной славе. Марий и Серторий славились этим. Помпей тоже».

«Отлично. Теперь свяжите это с нашим текущим расследованием».

«Возможно, Цезарь консультируется с астрологами».

В день убийства Полассара Кассий намекнул, что ищет гороскоп для Цезаря. Он не назвал имени, но вряд ли имел в виду кого-то другого, и именно с Полассером он хотел посоветоваться.

«Цезарь также появился с Сервилией в доме Каллисты, — заметил Гермес. — Думаете ли вы, что Каллиста может быть как-то в этом замешана?»

«Мне бы очень не хотелось так думать, но, признаюсь, такая мысль приходила мне в голову. Она знает всех греческих астрономов, её салоны посещают самые разные люди: не только интеллектуалы, но и политики, богатые выскочки и иностранцы всех мастей. Это отличное место для заговора».

«Но заговор с какой целью?» — спросил Гермес.

«Этого я пока не понял».

И тут он меня удивил: «Так где же всё это соединяется?»

«А?»

«Где пересекаются все пути? Где — как это называется? — где находится связующее звено?»

«Отличный вопрос. Возможно, их несколько. Например, остров Тибр. Оба убийства произошли там. И есть дом той странной иностранки. Многие из женщин, замешанных в этих убийствах, туда ездили».

«Может быть, нам стоит поговорить с ней».

Я не знал, почему мне это не пришло в голову первым. «Отличная идея. Пойдём к ней».

Оттуда, где мы находились, кратчайший путь через реку лежал через Эмилиев мост, ведущий к Виа Аврелия, дороге, идущей на север вдоль побережья Лация и Этрурии. Перейдя мост, мы повернули налево, прочь от Виа Аврелия, в обширный район Транстибра, а оттуда – вверх по склону Яникула.

Вершина этого «Восьмого холма Рима» была местом расположения форта, воздвигнутого в древности для защиты от нападений наших давних врагов, этрусков. Форт давно превратился в руины, но его огромный флагшток всё ещё стоял, развевая своё длинное красное знамя. По древней традиции знамя должно было быть приспущено при приближении врага. Не один политик предвосхитил голосование или закрыл суд, отправив своего сообщника на Яникул и приспустив флаг. В подходящий момент политик указывал на холм и объявлял, что флаг не развевается. По древнему обычаю все официальные дела должны были приостанавливаться, пока граждане собирались с оружием в руках, хотя они знали, что в радиусе тысячи миль не может быть вражеской армии.

Постепенно новые дома застраивали склоны холма. Прошло так много времени с тех пор, как иноземная армия напала на Рим, что люди не боялись строить за его стенами, а земля здесь была гораздо дешевле, чем в самом городе. На Яникуле теперь стояло несколько внушительных домов, в основном принадлежавших богатым всадникам и иностранцам, поскольку проживание за пределами померия считалось неподходящим для патрициев и консуляров.