Она вскочила на ноги, словно кобра, расправившая капюшон. «Ты говорила совсем не так, когда гороскоп предсказывал тебе высшую судьбу! И ты забыла, как относиться к матери с уважением перед посторонними».

«О, Деций Цецилий совсем не чужой, матушка. Мы ведь знаем его уже довольно давно, не так ли?»

Она повернулась ко мне, и, признаюсь, я вздрогнул. «Сенатор, боюсь, мне придётся быть грубой и откланяться. Надеюсь, мой сын сможет помочь вам в расследовании». С этими словами она резко развернулась и ушла, излучая почти зримую злость.

«Она не простит мне того, что я стал свидетелем этой маленькой сценки», — вздохнул я.

Брут дружески положил мне руку на плечо – ещё один неожиданный жест. «Не обращай внимания. День Сервилии прошёл. Она – старуха, которая пытается стать молодой».

«Кажется, она снова обрела расположение Цезаря», — сказал я. «Я видел, как он водил её за руку всего несколько дней назад».

«Цезарь — величайший человек в мире в данный момент, — задумчиво произнёс Брут. — Он может заполучить любую женщину, какую пожелает. У него уже есть Клеопатра, и даже невероятно богатой царицы Египта ему мало. Нет, он хранит тёплые воспоминания о своей прежней связи с моей матерью, вот и всё».

«Ну, это вообще не моё дело», — сказал я. «Меня интересуют эти убийства, и я буду очень благодарен за любую помощь, которую вы мне окажете. Я не знал, что вы знакомы с Демадесом, не говоря уже о вашей симпатии к нему».

Он нахмурился, глядя на кувшин с водой, и повернулся к рабу: «Принеси сенатору что-нибудь поприличнее. Кампанское, из поместья Байи». Впервые я обнаружил, что Брут мне действительно нравится.

«Как вы познакомились с Демадесом?» — спросил я его.

«Это произошло в одном из салонов Каллисты, вскоре после прибытия астрономов из Александрии. Каллиста позаботился о том, чтобы они были представлены римскому учёному сообществу. Тогда же я познакомился с Сосигеном и другими. После этого я видел его время от времени на различных собраниях философского сообщества».

«Вы обнаружили, что они вам симпатичны?»

«Истинные астрономы, а не гадалки. Как вы, возможно, догадались, я относился к последним с некоторым отвращением. Я изучал философию большую часть своей жизни, но астрономы поразили меня как люди чистейшей мысли, с которыми могли сравниться только математики».

«Ты имеешь в виду пифагорейцев?» — спросил я. «Я знал некоторых из них». Раб вернулся с вином, и оно было превосходным.

Брут фыркнул. «Пифагорейцы для настоящих математиков — то же, что астрологи для истинных астрономов. Они всего лишь мистики, прикрывающие своё лицедейство философскими чарами. Они проповедуют абсурдные доктрины переселения душ, торговли с духами и нелепых диетических практик, пытаясь оправдать всё это какой-то элементарной геометрией и последовательностями музыкальных нот».

«Я всегда считал это довольно глупым», — сказал я.

Такие люди, как Демад и Сосиген, далеки от всей этой чепухи. Они черпают свои теории и выводы исключительно из наблюдаемых явлений, избегая всякого мистицизма и сверхъестественных объяснений. Если наблюдаемые данные не могут объяснить что-либо, они ищут новые данные, вместо того чтобы прибегать к сверхъестественному.

«Восхитительно», — пробормотал я.

"Точно."

«Но какое отношение это имеет к нашим предсказаниям?» — спросил я его. «И какое отношение это имеет к большей части нашей религиозной практики?»

«Я никогда не утверждал, что богов не существует, — сказал он, — но, как я говорил матери, они не мелкие создания, проявляющие интерес к делам отдельных смертных. Они не гомеровские олимпийцы. Возможно, они интересуются судьбами целых народов, хотя я сомневаюсь в эффективности различения их воли по полёту птиц, грому и вспышкам молний. Таковы верования наших первобытных предков». Он, конечно же, тусовался с этими греками на острове. «По крайней мере, — продолжил он, — авгуры более достойны, чем гаруспики с их исследованиями внутренностей жертвенных животных».

«Мне тоже никогда не нравилось это дело», — согласился я.

«Люди должны иметь религию и должны видеть, что их лидеры достаточно благочестивы. Это необходимо для общественного порядка. Одним из самых мудрых положений нашей конституции было сделать священство частью официальной власти. Таким образом, мы всегда избегали опасностей религиозного фанатизма и борьбы наследственных священств за власть с законным правительством. Вы бывали в местах, где подобные вещи процветают, не так ли?»

«Да. Бывает, что всё становится совсем плохо. Египет, Галлия, Иудея — и так далее».

Да, религия имеет место, но это должно быть чётко ограниченное, контролируемое место. И я считаю, что ребяческим гаданиям, предсказаниям, астрологии и так далее вообще нет места. Будь я цензором, я бы изгнал их всех из Рима и с римской территории.

«Они только что вернулись», — сказал я ему. «Они всегда возвращаются. За свою жизнь я три-четыре раза видел, как шарлатаны и тайные культы изгонялись из Рима. Я бы сказал, что сейчас их больше, чем когда-либо».

«Вы, конечно, правы. Нужно что-то посильнее изгнания. Цезарь довольно тщательно очистил Галлию от друидов».

Цезарь считал привычку друидов к массовым человеческим жертвоприношениям отвратительной, но не мог одобрить их политическое влияние. Короли следовали их советам, и они стали объединяющей силой среди разрозненных галльских племён. Цезарь решил проблему, перебив их всех. Я подумал, не уготовил ли Брут подобную судьбу гадалкам. Мне они и самому не нравились, но это показалось мне слишком радикальным. Я решил, что пора сменить тему.

«Были ли у Демадеса другие поклонники? И наоборот, были ли у него враги? Я уже знаю, что он спорил с Полассером, но они оба мертвы, что практически снимает с Полассера обвинение».

«Почему? Демада убили первым, не так ли? Возможно, его убил Полассер, а потом кто-то другой».

«Это было бы важным соображением, если бы не тот факт, что они были убиты одинаково и таким странным образом, что даже Асклепиод, который знает все об убийстве людей, с трудом понимает, как это было сделано».

«Правда? Это интригует. Что в этом такого уникального?»

Я не видел ничего плохого в том, чтобы объяснить ему про сломанные шеи и странные отметины по бокам позвонков. Как и многие другие аристократы, Брут воображал себя опытным борцом-любителем, хотя и не смог бы устоять ни на одном падении против такого мастера, как Марк Антоний. Он изобразил руками различные захваты и согласился, что одними руками это, похоже, невозможно. «И гаррота исключена, говоришь? Я знал сицилийцев, которые превосходно владеют гарротой».

«Асклепиод говорит, что это оставило бы несомненные следы».

«Я уверен, что слышал, как Демад упоминал человека или людей, с которыми он спорил, но это не отложилось в моей памяти, потому что меня гораздо больше интересовали его учения и открытия, чем его конфликты, которые я предполагал как академические по своей природе, а не как нечто, что могло бы стать причиной его убийства».

«Некоторые люди серьезно относятся к академическим вопросам, — сказал я, — но я согласен, что убийца был сведущ в чем-то большем, чем просто учения Архимеда и лекции Платона».

«На самом деле Платон был больше известен своими диалогами».

«Ну, чем бы там ни занимались эти философствующие ублюдки. Я думаю, убийца, скорее всего, был профессиональным киллером».

«Тогда, наверное, нанятый. Он был бы самым опасным убийцей».

«Что вы имеете в виду?» — спросил я.

«Такого человека не разоружить, обыскивая на предмет оружия, правда? Похоже, он им не пользуется. Он мог подобраться к своим жертвам незаметно. Будь я человеком, облечённым властью и опасающимся за свою жизнь, мне было бы крайне неприятно узнать, что такой убийца разгуливает на свободе».

«Это отличное замечание», — согласился я. «Не уверен, что оно уместно в данном конкретном случае, но, думаю, такой человек действительно может быть очень тревожным. Конечно, убить жертву — это только половина дела. Уйти живым — это особенно сложно, если ты только что убил короля».

«Обязательно дайте мне знать, когда арестуете этого человека», — сказал Брут. «Если вы не сочтёте необходимым убить его сразу после задержания, я хотел бы взять у него интервью. Думаю, он, должно быть, очень интересный человек».

«Я буду очень рад исполнить ваше желание, если он выживет. И если выживу я, кстати. Убийцы часто возражают против заключения под стражу, по моему опыту».

«Ну, береги себя. Я могу одолжить тебе несколько хороших хулиганов, если тебе понадобится немного силы».

«Спасибо. У меня есть свои. Каждому время от времени они нужны», — я встал. «Напишите, если вспомните какие-нибудь имена, которые мог упомянуть Демад, и которые могут показаться мне интересными».

Он встал и взял меня за руку. «Обязательно сделаю это. Удачи, и я хотел бы быть более полезным. И я прошу прощения за поведение моей матери. Она стала другой с тех пор, как вернулся Цезарь».

«Боюсь, никто из нас этого не сделал».

Вернувшись на улицу, я обдумывал несколько новых мыслей, неторопливо направляясь к Форуму. Теперь мне предстояло учесть ещё один фактор: в Риме разгуливал профессиональный убийца, гораздо более опасный, чем обычный, рядовой убийца. Его способ убийства был неизвестен в Риме и мог свести на нет большинство мер предосторожности, принятых теми, у кого были основания опасаться покушения.

Мы, римляне, представители политических сословий, всегда презирали чрезвычайные меры предосторожности против нападения. Это отдавало немужественностью. Мы – воинственный народ, и от взрослого римлянина ожидалось, что он сможет позаботиться о себе сам. Если ты не мог этого сделать, то был плохой кандидатом для легионеров. Телохранители не считались признаком робости. Это просто означало, что покушение на твою жизнь означало уличную драку, а мы всегда любили уличные драки.

Убийство, подобное тому, что мы ассоциировали с Востоком, было совсем другим делом. Мы всегда испытывали ужас перед отравлением, которое в римском праве ассоциировалось с колдовством. Мы приберегаем самые суровые наказания для отравителей, которыми обычно являются женщины, желающие устранить соперниц или неугодных мужей. Мысль о профессионале, владеющем экзотическим способом убийства, была отвратительна римскому менталитету.

Эта новая возможность почти вытеснила из моей головы вопрос о погибших греках. Возможно, этот убийца прибыл в Рим с совершенно иной целью. Возможно, астрономы были уловкой. Возможно, этого человека привезли в Рим охотиться на куда более крупную дичь. Только одна жертва, на мой взгляд, могла оказаться достаточно важной для такого заговора.

* * *

Я нашёл его в новой базилике, где он разглядывал огромные рисунки, разложенные на столе. «А, Деций Цецилий, подойди сюда и скажи, что ты думаешь».

«Цезарь, я...»

«Одну минуту. Сначала взгляните на это».

Я подошёл к столу и изучил чертежи. Казалось, это был план города с широкими проспектами и просторными пространствами. Он стоял на реке, и я безошибочно различал очертания Большого цирка. «Это точно не Рим!»

«Почему бы и нет?» — сказал Цезарь. «Это Рим, каким он должен быть, а не разросшаяся, перенаселённая, хаотичная деревня, в которой мы живём. Я собираюсь восстановить город с улицами такими же широкими, как в Александрии, и храмами, достойными наших богов. Он больше не будет подвержен губительным пожарам и станет гораздо более здоровым местом для жизни».

«Но что ты будешь делать с Римом, который уже здесь?» — спросил я его.

«Конечно, большую часть придётся снести. Уверен, поначалу будут возражения».

«Я могу вам это обещать. Всех придётся переселить. Это будет как перенестись в чужой город».

«Но город гораздо лучше».

«Это не имеет значения. Римляне любят тот Рим, который они знают, — грязный и хаотичный, словно огненная ловушка».

«Они привыкнут», — невозмутимо заявил он. «Итак, у тебя есть что-то для меня?»

«Гай Юлий, я думаю, в городе появился убийца, который намеревается убить тебя».

«И это все?» Он не отрывал глаз от своего плана, к которому делал заметки и наброски тростниковым пером.

«Разве этого недостаточно?»

«Меня долго пытались убить. Никому не удалось».

«Но этот человек хитёр. Это он убил астрономов, и он мастер убивать быстро и без оружия. Охрана ничего не найдёт, даже обыскивая его».

«Я никогда никого не обыскивал перед тем, как прийти ко мне, ты же знаешь. Я собираюсь расширить открытое пространство вокруг храма Весты и посадить там рощу».

«Очень приятно, я уверен, но мне кажется, вы в серьезной опасности».

«Когда боги решат, что мне пора умереть, я умру. А пока мне ещё многое предстоит сделать».

«Теперь ты говоришь как Клеопатра», — сказала я.

У нас с царицей Египта много общего. Чувство личной судьбы — одно из них. Нам не пристало беспокоиться о таких вещах, как опасность и смерть. Лучшее, что можно сделать с этим убийцей, — сначала поймать его. Я надеялся, что ты сможешь этим заняться.

«Я стремлюсь к этому. Просто я считал, что его преступления были более ограничены, и решил, что вам следует об этом знать».

«Я тронут твоей заботой, Деций. А теперь займись своими обязанностями».

Я ушёл, кипя от злости. Этот человек просто не осознавал ни собственной опасности, ни моей ценности. Он пренебрегал первоклассной детективной работой, словно это была какая-то клерковская обязанность. Я уже был готов присоединиться к толпе противников кесарева сечения, но потом вспомнил, где настоящая сила и какие они все второсортные твари. Я бы мог проглотить немного гордости, если бы пришлось.

Я ещё раз проверил свой список преступников и подонков. Кто в Риме мог знать, где я могу найти иностранного убийцу? Когда мой друг Тит Милон был самым известным главарём банды в Риме, он мог бы сдать мне этого человека за несколько часов. Но Милон давно умер, а моё собственное влияние в последнее время было удручающе низким. Тут я вспомнил об Аристоне. Я направился к речному порту.