«Ну», — сказал я, несколько опешив, — «не все так уж и плохо, не правда ли?»

Она лучезарно улыбнулась. «Ты не понимаешь. Вот что мне нравится в Риме. Это самое захватывающее место в мире, где сейчас находиться. В Риме за один день происходит больше событий, чем в большинстве городов за столетие. Во многих отношениях Александрия захватывает, почти волшебна, но атмосфера здесь также отупляет. Царь или царица – боги, и все им поклоняются. Даже самые великие люди – не более чем рабы. Единственная политическая жизнь – это дворцовые интриги, в которых каждый мелкий дворянин воображает, что достоин трона».

«Есть уличные беспорядки, — напомнил я ей. — Не забывай про уличные беспорядки». Я сам в них участвовал. Дважды я сам был зачинщиком.

Да. Жаль, что народу приходится сталкиваться с политической жизнью лишь в виде беспорядков. Как грека, меня это огорчает. Мы, греки, всегда принимали активное участие в политической жизни наших городов. Не всегда разумно, но с энтузиазмом.

«Я думал, философы должны быть выше подобных вещей, — сказал я. — Философская отстранённость и всё такое».

«Я никогда не была настолько отстранённой, — сказала она, — и считаю ошибкой отрываться от общего опыта. Философ не оскверняется общением с людьми, которым приходится жить в реальном мире, как утверждают многие мои коллеги».

«Я не буду с вами спорить», — сказал я. «Что это вообще такое?» Я указал на стопку бумаг на столе.

«Я пытаюсь распознать надпись, которую видел вчера вечером на астрологических картах этой женщины. Уверен, что видел её раньше, но не могу вспомнить где. Значит, я видел её в детстве. Она явно с востока, но где именно на востоке, сказать не могу. Вот почему я хотел бы иметь всю свою библиотеку. Может быть, где-то у меня есть образец этой надписи».

«То есть вы не смогли определить ее национальность?»

Она покачала головой. «Я никогда не видела никого, похожего на неё. Она довольно смуглая, как, полагаю, Джулия тебе и говорила, но сильно отличается от нубийцев или эфиопов. Черты лица у неё очень мелкие и тонкие, а волосы очень прямые. У неё богатый набор жестов, но они не похожи ни на что из того, что я знаю. У неё очень своеобразный акцент».

«А как насчет ее астрологической процедуры?» — спросил я.

«Вполне обычно. Судя по её внешности, я бы ожидал, что она будет как-то по-особенному интерпретировать знаки, но всё было именно так, как это искусство существовало на протяжении веков, с тех пор как оно вышло из Вавилона».

«Что вы об этом думаете?»

«Либо она освоила это искусство, приехав с родины, либо это искусство распространилось из Вавилона во всех направлениях и практикуется в тех же условиях в землях, о которых мы никогда не слышали».

«Показалась ли она вам достоверной? Я спрашиваю об этом, потому что расследую мошенническую схему с использованием фальсифицированных гороскопов».

«О? Ты должен рассказать мне всё об этом, но что касается женщины, признаюсь, я не уверен. Я говорил о её странных жестах. Удивительно, как много мы интерпретируем с помощью языка жестов. Здесь, на Западе, мы разделяем большую часть нашего словаря жестов. Грек, римлянин, испанец или галл могут общаться и делиться большой частью своего невысказанного общения. Мы распознаём такие вещи, как страсть или ложь, не только по слышимым нами словам, но между народами, конечно, будут различия, но общего у нас больше, чем различий».

«Кажется, я понимаю», — сказал я ей. «Поговорив с галлом какое-то время, я почти уверен, лжёт ли он мне, ищет ли одолжения или боится меня. Немцев гораздо сложнее понять. Они для нас более чужды, чем галлы».

«Точно так», – сказала она. «Я видела то же самое в Александрии, куда привозят чернокожих рабов из внутренних районов страны. Когда они только что прибыли, их привычные жесты так же странны, как и всё остальное в них. Кивок может означать скорее смятение, чем согласие. Там, где мы видим сложенные руки, они вместо этого машут в сторону. Пожатие плеч может означать радость, а страх может быть выражен ударами ладоней в грудь. Так было и с Аштувой. Я внимательно наблюдала за ней, но когда она говорила, всё было настолько фальшиво, что я не могла с уверенностью оценить её правдивость или мотивы».

Появилась Эхо и объявила о прибытии группы людей, чьи имена я смутно помнил, принадлежавших к римской интеллектуальной элите, то есть людям, не имевшим политического значения. Я встал, чтобы уйти, и она извинилась, что так мало узнала.

Каллиста, не могу представить, кого бы я предпочёл доверить изучению этого вопроса. Ваши знания сравнимы только с широтой вашего кругозора.

«Вы слишком добры. О, я должен кое-что прояснить. В этом невысказанном языке жестов, который включает в себя такие вещи, как поза, физическое обращение, отношение и так далее, есть одно исключение из культурного разделения».

«И что это?» — спросил я.

«Язык сексуального очарования и соблазнения. Аштува использовал его прошлой ночью».

«Но вы же были группой женщин, за исключением эскорта, не Джулией?» Я был ошеломлен, но она рассмеялась почти по-девичьи.

«О нет, сенатор, не беспокойтесь на этот счёт. Аштува пытался соблазнить меня».

7

Я всегда умел набираться храбрости, когда это было совершенно необходимо, как и сейчас. Мне доводилось иметь дело с непредсказуемыми галлами и британцами, грозными германцами, свирепыми испанцами, коварными сирийцами и египтянами, и даже с одним-двумя опасными греками, хотя на самом деле это были македонцы, что не совсем одно и то же. Теперь пришло время снова набраться храбрости. Я собирался навестить Сервилию.

Это была эпоха опасных женщин, и Сервилия была опаснее большинства, потому что была хитрее большинства. Я знал, что она амбициозна, потому что пыталась завоевать Цезаря, а амбициознее и быть не может. Кальпурния стояла у неё на пути, но сомневаюсь, что она когда-либо позволяла какой-то жене расстроить её планы. Была ещё Клеопатра, но она была иностранкой, на которой Цезарь никогда не женился бы. Сервилия же, напротив, была патрицианкой и в высшей степени подходящей, если бы ей удалось убедить его.

Их отношения были давними, начавшимися ещё в те времена, когда Цезарь был всего лишь молодым политиком, обременённым долгами, которому никто не видел большого будущего. И всё же Сервилия что-то в нём видела, а может быть, он был просто грозным любовником. О похождениях Цезаря ходили легенды, и почти все его возлюбленные были жёнами сенаторов. Когда известие о его романе с Клеопатрой достигло Рима, некоторые форумские шутники предложили устроить день благодарения Венере, чтобы это не означало очередного сенаторского рогоносца.

В то утро я отправил Гермеса на практику в лудусе и пошёл один к дому Сервилии на Палатине. Гермес был полезен, и обычно он был приятным собеседником, но мне иногда нравилось побыть одному. Юлия считала это ужасно недостойным, но я никогда не был до конца обычаем. Я шёл, время от времени останавливаясь, чтобы поболтать с лавочниками и бездельниками. На улице, усеянной лотками ножей, я нашёл торговца дорогим оружием и купил новый кинжал с рукоятью из слоновой кости, вырезанной в форме фракийского гладиатора. Я решил, что Юлия не станет ругать меня за расточительность, потому что я не скажу ей об этом.

Каковы бы ни были её замыслы и интриги, Сервилия поддерживала исключительно безупречный порядок в доме, вероятно, потому, что считала его подходящим местом для своего возлюбленного Брута. Мажордом, встретивший меня у дверей, был греком огромного достоинства, а образованные греческие рабы считались людьми с безупречным вкусом. Более того, красивых девушек здесь было заметно меньше, возможно, потому, что Сервилия считала их дурным влиянием, или потому, что не хотела, чтобы её сравнивали с ними в невыгодном свете. Гречанка провела меня во двор с прекрасным бассейном, и я полюбовался прекрасными статуями вокруг него – все они были оригинальными, привезёнными с греческих островов. Настенные росписи были столь же изысканны.

«Сенатор Метелл!» – Сервилия вплыла, закутанная в платье цвета шафрана из коанской ткани, подобранное многослойно, чтобы избежать скандальной прозрачности, которой славилась эта ткань и из-за которой её часто запрещала цензура, но безуспешно. «Ваша дорогая жена впервые за долгое время навещает меня, и вот вы здесь. Неужели это совпадение?» Сервилии было около шестидесяти, но лицо её не было изборождено морщинами, и годы лишь утончили её прелесть, подчеркнув тонкую костную структуру, которая является основой истинной красоты. Любуясь ею, я невольно вспомнил, что Медуза была прекрасной девушкой, которая, к сожалению, вышла из неё не очень.

«На самом деле именно то, что ты сказала Джулии, привело меня сюда сегодня», — сказал я.

«О? Что бы это могло быть?»

«Вы знаете о расследовании, над которым меня поручил работать Цезарь?»

«Насчёт убитых астрономов? Конечно. Чем могу помочь?» Пока мы разговаривали, рабы суетливо вбежали и расставили стулья и стол. Было ещё рано, поэтому они выставили хлеб, нарезанные фрукты и кувшин с водой вместо вина. Это было больше, чем мне хотелось бы, чтобы это было проявлением респектабельности.

«По словам Джулии, когда она спросила об авторитетном астрологе, вы сказали ей, что, поскольку Полассер из Киша умер, лучше всего обратиться к этой иностранке. Я полагаю, это означает, что вы проконсультировались с Полассером?»

«Да, конечно», — холодно ответила она, не давая никакой дополнительной информации.

«Когда это могло произойти?»

«Несколько раз за последние полгода».

«Не хочу совать нос в чужие дела, но о чем вы с ним советовались?»

«Вы любопытствуете ».

«И я приношу свои извинения, но я пытаюсь составить представление о том, что делал этот человек. У того, кто его убил, была причина, и эта причина могла быть как-то связана с его клиентами».

«Почему бы и нет? Демада тоже убили. Почему бы не разузнать о нём?»

«Демадес был более заметен. Полассер же был более колоритен и, честно говоря, был человеком, который наживал врагов».

«Я понимаю, что расследование его деятельности могло бы доставить больше удовольствия, но я определенно не был одним из его врагов».

«Никогда бы не заподозрил, что вы им являетесь». Это был смех. «Но, возможно, кто-нибудь из ваших знакомых делал замечания, свидетельствующие об определённой враждебности к покойному астрологу?»

«Дай-ка подумать…» – она, казалось, погрузилась в раздумья, несомненно, изучая мысленный список всех своих знакомых и всё, что они могли сказать. Мне это показалось маловероятным. Сервилия мгновенно вспоминала всё, что было сказано, кто это сказал, когда именно и, вероятно, какая была фаза луны в тот день. По какой-то личной причине она меня тянула. Наконец она вернулась в привычный нам мир, покачав головой. «Нет, ничего не могу вспомнить».

«Как жаль», — сказал я. «Цезарь будет очень недоволен, если я не найду убийцу этого человека в ближайшее время». Я ожидал, что это заденет её за живое, учитывая, что она хотела связать состояние Цезаря со своим, но я был разочарован.

«Цезарь, – сказала она, – довольно быстро оправится от смерти иностранного астронома. Ему пришлось столкнуться со множеством смертей, и некоторые из них были важными людьми». Сервилия, патрицианка до мозга костей, тонко понимала относительную ценность человеческой жизни. Для неё римские патриции имели первостепенное значение, и никто другой, ни римлянин, ни иностранец, не имел никакого значения. Я сам, будучи Цецилием и плебеем, был одним из таких малозначительных людей. Моя жена Юлия, которая была не только патрицианкой, но и Цезарем, – совсем другое дело. Я понимал, что совершил ошибку. Мне следовало послать Юлию к Сервилии за дополнительной информацией.

«Тем не менее, мне поручено это расследование», — сказал я.

«Я уверена, что вы это сделаете к величайшему удовлетворению всех», — сказала она.

«Что это?» Голос доносился со стороны атриума, и через мгновение я увидел, как из полумрака колоннады появляется Брут. Это был ужасно серьёзный человек, которого, казалось, всегда занимали серьёзные дела, хотя я подозревал, что он больше времени проводил, размышляя о способах вернуть свои непогашенные долги, чем предаваясь философским размышлениям.

«Деций Цецилий расследует смерть двух астрономов на острове Тибр, дорогая», — сказала Сервилия.

«О, да. Ужасное дело. Мне будет не хватать Демадеса».

«Ты его знал?» — спросил я.

«Да, и мне жаль, что я не знал его лучше. Он был великолепен, рассказывая о своих астрономических наблюдениях. Он мог заставить вас почувствовать волнение открытия, которое редко можно передать на бумаге».

Это было что-то новое. «Кажется, я понимаю, о чём ты», — сказал я ему. «Когда я впервые встретил Сосигена в музее несколько лет назад, ему почти удалось передать то волнение, которое вызывала его работа, а я обычно невосприимчив к чарам философии. Думаю, дело было в том энтузиазме, который он привнёс в эту тему».

«Да, именно так. Мне очень понравилось с ним поговорить».

«Удивляюсь, что вы так говорите», — сказал я. «Другие, с кем я разговаривал, считали его скучным человеком, никчёмным работником».

«Значит, ты говорил с астрологами и их последователями. Я предпочитаю философию, не осквернённую суевериями, поэтому я ценю общество Сосигена, Демада и истинных астрономов».

«Ну, Брут», — сказала его мать, сжав губы. К моему изумлению, Брут ничуть не смутился.

«Мать, ты и твоя толпа гонитесь за этими шарлатанами, словно дети за колдунами на перекрестках, которые заставляют голубей появляться из пустых кошельков и вытаскивают денарии из ушей».

«Этого будет вполне достаточно», — прошипела она, но ее сын каким-то образом уже успел стать твердым.

«Я слишком много изучал философию и научился ценить её истину, матушка. Я отбросил всю эту ребяческую чушь о том, что боги лично вмешиваются в дела людей и расставляют звёзды на небе, чтобы подсказывать нам, когда лучше выдать дочь замуж или начать строить дом. Боги слишком величественны для таких грязных дел».