Я подозревал, что он окажется столь же непопулярен, как и его новый календарь с его безупречной рациональностью. Нам, римлянам, нравится, когда некоторые вещи хаотичны и беспорядочны. Как народ, мы всегда были воинственными и дисциплинированными в войне и управлении и строго соблюдали религиозные обряды. Поэтому нам приятно оставлять некоторые вещи в их естественном нерегулярном состоянии, особенно если мы к ним привыкли.

На острове Тибр я спросил о первосвященнике, и он прибыл, как обычно, с нетерпением. «Да, сенатор?»

«Я не отниму у вас много времени. У вас здесь есть писарь по имени Постумий?»

Он выглядел озадаченным. «Мы видели, но я не видел его уже несколько дней. Я полагал, что он искал более подходящую работу в другом месте. Это важно?»

«Полагаю, да. Где он работал?»

«В бухгалтерии, где мы ведем учет пожертвований храму. Заведующий — Телемах».

«Я больше не буду вас беспокоить. Где я могу найти Телемаха?»

Бухгалтерия оказалась огромным помещением в северной части острова, забитым всевозможными дарами и пожертвованиями – от изящных скульптур до добрых мешков с деньгами. Несколько клерков работали там под бдительным надзором старика, который всю жизнь провёл при храме, сначала рабом, а теперь – вольноотпущенником.

«Постумий?» — ответил он на мой вопрос. «Конечно, сенатор. Он появился в начале прошлого года в поисках работы. Вы помните, что после великого наводнения во время вашего эдилитета в Риме свирепствовали ужасные болезни. Мы потеряли нескольких наших писарей, и не все из тех, кто им на замену, были удовлетворительными. Этот человек продемонстрировал свою блестящую работу с цифрами, поэтому я взял его на работу».

«И он был удовлетворительным?»

«Он бы им стал, если бы полностью посвятил себя работе, но оказалось, что гонки на колесницах ему нравятся больше, чем бухгалтерский учет».

Пока он говорил, мы бродили по обширной, полумраке комнаты. Помимо обычных статуй, я увидел обломки устаревших доспехов, сельскохозяйственные орудия, камни с архаичными надписями, документы, несколько колесниц, солнечные часы, мешки с благовониями, давно засохшие растения в горшках и даже нечто, похожее на рангоут и парус корабля. Всё это напоминало аукционный двор после развала очень старого поместья.

«Это бич всех храмов», – сказал Телемах. «Денежные пожертвования – одно, а посвящения – совсем другое. Люди думают, что воздают почести богам, посвящая их, но иногда я задаюсь вопросом, действительно ли боги ценят всё это. Если вещь посвящена богу, её нельзя продать или выбросить. Она накапливается и загромождает территорию храма. Несколько лет назад храм Аполлона в Дельфах был настолько забит оружием, пожертвованным греками после нескольких веков побед, что им пришла в голову идея использовать его как свалку при строительстве нового стадиона. Поскольку стадион также был посвящён богу, его признали нечестивым».

«Знаю, в чём проблема», — сочувственно сказал я. «Я работал в храме Сатурна, когда был квестором. В склепе всё выглядело так, будто там затаилась шайка воров».

«Именно. Возможно, вам стоит обратиться к Цезарю. Как верховный понтифик, он, возможно, сможет предложить нам решение, которое удовлетворит и бога, и храм».

Все думали, что Цезарь сможет решить их проблемы.

«Я ему об этом скажу. Может быть, он сможет выкопать новое хранилище под этим. Это позволило бы ему оставаться на территории храма».

«Отличная идея. Буду очень благодарен».

«А теперь о Постумии?» — спросил я.

«Этот человек постоянно тайком сбегал в цирк и на конюшню. Он постоянно пытался заставить других клерков делать ставки на скачках. Это мешало работе, которая и так была неудовлетворительной. Мне пришлось его уволить. Рабы для такой работы подходят гораздо лучше, чем свободнорождённые граждане или вольноотпущенники. Их можно изолировать, и существует множество наказаний, чтобы исправить их поведение. Если бы не нехватка квалифицированных бухгалтеров, я бы никогда его не нанял».

«Это очень хлопотно», — согласился я. «Когда вы его уволили?»

«Примерно месяц назад».

«Казалось, он был сильно расстроен потерей должности?»

«Вовсе нет. Он вёл себя довольно нагло, если честно. Намекнул, что ему больше не нужно заниматься подобной работой, и он переходит к чему-то более важному».

«Благодарю тебя, Телемах. Ты оказал мне большую помощь в расследовании».

«Расследование? Это как-то связано с убийствами?»

«Я совершенно уверен, что это так», — сказал я ему.

Мы с Гермесом вышли на улицу и направились к месту, где жили астрономы. С его прекрасной террасы, где недавно был убит Полассер, открывался прекрасный вид на северную часть Большого цирка, ту часть, где над воротами, через которые гоночные колесницы въезжают на поле, возвышаются изящные статуи колесниц, запряжённых четырьмя конями.

«Представьте, что вы стоите здесь», — сказал я.

«Почему?» — спросил Гермес. «Я стою здесь».

«Представьте себе, — повторил я, — стоящего здесь и любующегося этим видом в приятной компании. О чём вы разговариваете?»

«Скачки», — без колебаний ответил он. Он был настоящим римлянином.

«Именно. Вы говорите о вашем общем интересе к скачкам и, несомненно, азартным играм. Затем, когда этот общий интерес установлен, вы переходите к другим вещам, например, к работе».

«Итак, Постумий заводит с Полассером разговор о скачках, — сказал Гермес. — Затем он узнает от Полассера об астрологии, в частности о том, с каким энтузиазмом ею увлекаются высокородные римляне, особенно женщины».

«Вот и всё. И если жизнь и опыт меня чему-то научили, так это тому, что один мошенник всегда распознаёт другого. Держу пари, что прошло не так уж много времени, прежде чем Полассер узнал, что Постумий — профессиональный игрок, а не честный, а Постумий узнал, что Полассер сочиняет благоприятные гороскопы для всех, кто ему платит».

«Так что вскоре они придумали мошенничество, чтобы получить прибыль от торговли зерновыми фьючерсами. В основном это, должно быть, дело рук Постумия. Полассер был мошенником-любителем. Постумий же был настоящим профессионалом».

«Таково и моё мнение. Пойдём, поговорим с Сосигеном».

Мы нашли его на смотровой террасе с её загадочными приборами, на этот раз в одиночестве. После обычных приветствий мы сели за столик и приступили к делам.

«Насколько хорошо вы знали Полассера?» — спросил я первым.

«Не очень хорошо. Его очень рекомендовал Данаос из Галикарнаса, выдающийся астроном».

«Был?» — спросил я.

«Да, он умер около трёх лет назад. Должно быть, это случилось сразу после того, как он рекомендовал Полассера, потому что весть о его смерти достигла Александрии примерно в то же время, когда Полассер пришёл в музей».

Гермес поднял брови и бросил на меня быстрый взгляд, но я сделал знак промолчать. «И что ты о нём подумал, когда он приехал?»

«Он хорошо разбирался в астрономии и был увлечён работой. Его наблюдения всегда были достоверны. Это одна из причин, по которой я привёз его сюда вместе с остальными».

«Мешала ли когда-нибудь его преданность астрологии работе, которую он для вас делал?»

«Я бы предпочёл, чтобы он не использовал наше время и инструменты для этой цели, но его проступки не были достаточными для его увольнения. У меня не было причин жаловаться на его работу над календарём. Он сказал, что новый календарь действительно значительно облегчит работу астрологов, поскольку он будет точно определять дату рождения каждого человека».

«Но это всего лишь римский календарь», — заметил я.

«Кажется, Цезарь решил сделать его календарем для всего мира», — сказал Сосиген.

«Тут я с вами не спорю. Что вы думаете о вавилонской позе Полассера?»

«Ну, я думаю, вполне возможно, что он был из Киша. Греки там повсюду».

«Я думал, что Киш — это просто груда руин где-то на берегах Тигра».

«Я думаю, это Евфрат», — сказал Сосиген.

«О. Ну, я всегда путаю эти две реки».

«По крайней мере, это место всё ещё существует. Возможно, там всё ещё есть деревня. Это недалеко от Вавилона. Его выбор одежды объяснить сложнее, разве что его увлечением древним вавилонским искусством. Вы были в музее, сенатор. Вы знаете, что там живёт и работает немало эксцентричных личностей».

«Чудаковатая стая, какую я когда-либо встречал», — согласился я. «Чем занимался Полассер, когда не смотрел на звёзды и не составлял гороскопы? Были ли у него какие-нибудь дела днём?»

«Он очень любил ипподром. Даже слишком, как мне показалось». Ипподром — это александрийский аналог Большого цирка, гораздо более красивое здание, хотя и не такое большое.

«Что ты имеешь в виду, когда говоришь «слишком любящий»?» — спросил я.

«Такое развлечение уместно при случае, и каждый грек с энтузиазмом относится к спортивным состязаниям, некоторые — даже страстно. Полассер, скажем так, проявлял к гонкам на колесницах более глубокий интерес, чем философ. Его было трудно застать в дни, посвящённые гонкам, как в Александрии, так и здесь, в Риме».

«Понятно. Ты в курсе, что здесь, в Риме, каждый клянётся в верности одной из скаковых фракций? И что эти фракции различаются по цветам: зелёные, синие, белые и красные?» Он кивнул. «Похоже, Полассера очень волновало, какая из этих фракций победит?»

«Если бы он и говорил со мной об этом, — сказал Сосиген. — В любом случае, это было бы не по-гречески. Насколько я понимаю, вы, римляне, практически рождаетесь в своих колесничих фракциях. Грек же поддерживает участника из своего города или общины. Но в Александрии лошади и возницы приезжают отовсюду, и люди принимают сторону по разным причинам, а некоторые просто играют в азартные игры».

«У Полассара часто не хватало денег, и он много брал в долг?» Он выглядел удивлённым. «Если его не интересовали цвета, то его интерес к скачкам был свойствен игроку. По моему опыту, люди, которые много играют, много проигрывают. Я сам прекрасно разбираюсь в лошадях и возничих, но даже я иногда проигрываю». Гермес издал сдавленный звук, который я проигнорировал.

«Он никогда не обращался ко мне за деньгами, возможно, из чувства приличия, но я слышал, как некоторые советовали друг другу не давать Полассеру денег в долг, потому что он никогда не сможет их вернуть. Всё это было ужасно нефилософски».

«Полагаю, даже философы иногда поддаются своим низменным инстинктам. Был ли он должен Демаду денег? Или между ними была какая-то другая причина вражды?»

«Они едва терпели друг друга», — сказал Сосиген. «Не могу представить, чтобы Демад одолжил деньги Полассеру, или чтобы Полассер их попросил».

Мы поговорили ещё немного, но больше ничего ценного не узнали. Я поблагодарил Сосигена за помощь и попрощался с ним. Когда мы пересекали террасу, где погиб Полассер, Гермес заметил что-то на тротуаре, наклонился и поднял, чтобы рассмотреть.

«Что вы нашли?» — спросил я.

«Посмотри». Он бросил мне монету, и я повертел её в руке. Это была латунная монета, больше серебряного денария и вдвое толще, с отчеканенными с обеих сторон странными надписями. «Как думаешь, откуда она взялась?»

«Не знаю», – признался я. «Люди приезжают сюда со всего света и приносят подношения. Может быть, из Согдианы, кто знает». Назвав одну из самых отдалённых стран, о которых я знал лишь отрывочно, я знал лишь, что Александр там проезжал. Я сунул её в кошелёк, который носил в складках туники. Никогда не знаешь, когда что-то может оказаться ценным.

«Что нам теперь известно?» — спросил Гермес. «Почти наверняка этот Данай Галикарнасский был уже мёртв, когда Полассер написал себе хвалебную рекомендацию, приписав её Данаю. Возможно, он убил его. Мы знаем, что Полассер и Постумий вместе замышляли ограбление спекулянтов зерном. Это даёт многим повод желать смерти Полассера. Постумий, возможно, бежал, чтобы избежать той же участи».

«Римлянин просто заколол бы Полассера или разбил бы ему голову кирпичом».

«Мы не знаем, ограничивался ли он обманом римлян», — отметил Гермес.

«Верно. Но Демада убили таким же образом. Какая связь?»

Гермес немного подумал. «Возможно, потерпевший убил Демада по ошибке, а на следующий день вернулся, чтобы схватить нужного человека».

«Это возможно. Маловероятно, что человека в греческой одежде можно было принять за человека, одетого как вавилонянин, но если было достаточно темно, это возможно. И убийцей мог быть нанятый иностранец. Но мне почему-то кажется, что нет».

"Почему?"

У Полассера был доступ к самым богатым и высокородным людям Рима, а также к самым глупым. Такой человек, как Постумий, наверняка пускал слюни при мысли о том, чтобы их обобрать. Думаю, у них двоих было что-то ещё. Спекулянты зерном были просто практикой. Возможно, они просто не понимали, что эти богачи — одни из самых кровожадных людей в Риме.

Следующим моим визитом была Каллиста. Эхо провела нас во двор, где мы увидели Каллисту, которая вместе с секретарём разбирала огромную стопку свитков. Она посмотрела на нас и улыбнулась. «Жалею, что не привезла из Александрии всю свою библиотеку. Я всегда говорю себе, что пошлю за ней, но потом говорю себе: зачем, ведь я скоро вернусь? Конечно, я всегда откладываю возвращение. Я в Риме уже почти десять лет. Пожалуйста, садитесь».

Мы выполнили приказ, и девушка принесла вино и закуски. «Почему ты здесь, Каллиста?» — спросил я, перекусывая. «Лично я надеюсь, что ты никогда не уедешь, но я был в Александрии, и это чудесное место. Для философа Рим, должно быть, кажется ужасной пустыней тому, кто привык к музею».

Она немного подумала. «Рим – это нечто многогранное. Я нигде больше не видела такого сочетания величия и трущоб в такой близости и крайности. Это невероятно пошлый торговый центр для всякого рода стяжательства, а развлечения народа – глубоко ничтожны. Правящие классы не просто кровожадны и алчны, но и ведут свои властные игры в масштабах, насколько мне известно, беспрецедентных за всю историю».