Я взял горсть зёрен сверху и посмотрел на них в свете, льющемся из окна. На мой взгляд, они выглядели здоровыми. «Выглядят отлично».

«А теперь копайте глубже, как я только что», — сказал он, ухмыляясь.

Я засунул руку туда как можно глубже, сжал пальцы в кулак и вытащил. Я также осмотрел и его. Зёрна были сморщенными, с признаками плесени и покрытыми неприятными чёрными хлопьями. От них даже исходил неприятный запах.

«Видите? В этом деле нужно быть осторожным. Этот человек должен был быть умнее, прежде чем проделывать этот трюк в Риме, но он это сделал. Он пытался продать его там, на большом рынке в разгар урожая, думая, что покупатели не будут искать его поблизости, когда им нужно перевезти столько тонн. Что ж, он ошибался. Мы потащили его к курульному эдилу, но он может только налагать штрафы, счёл это слишком серьёзным и передал дело в суд претора. Имущество этого человека конфисковали, а его самого продали в рабство. Надеюсь, он проработает лопатой чужое зерно до конца своей жалкой жизни».

Мы вышли на улицу и направились к его кабинету. «Похоже, вы знаете своё дело», — сказал я.

«Да, я так и делаю. Ну, у этих звёздных людей свои планы, и мне бы хотелось знать о них столько же, сколько о зерновом бизнесе».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил я его.

«Я не пытался подать на Полассера в суд только потому, что он обманул меня ложным гороскопом. Тогда я бы выглядел дураком, не так ли? Я узнал, что он дал советы полудюжине других торговцев, и, вероятно, другим, которые не признались бы в этом. Некоторым он посоветовал купить, как и мне. Другим – продать. В любом случае, у него была целая вереница торговцев, которые считали, что он одарил их настоящим состоянием. На что вы готовы поспорить, что в следующем году он запросит больше за свои услуги?»

«Очень умно», — сказал я. «Почему другие упомянутые вами мужчины не присоединились к вам в этом иске?»

Он фыркнул. «Вряд ли, особенно после того, как я рассказал им, кто его покровитель. Тогда никто бы к нему не притронулся».

Гермесу не терпелось что-то сказать, и он молчал достаточно долго, поэтому я кивнул ему.

«Кто порекомендовал вам Полассер?»

Патрицианка, которая в прошлом году распродавала урожай из поместья своего покойного мужа. Звали её Фульвия.

Я очень боялась, что он сейчас назовёт другое имя. Это было уже само по себе ужасно, но всё равно стало облегчением. «А остальным она тоже дала совет?»

Он пожал плечами. «Полагаю, что да. Должно быть, они откуда-то узнали о мошенничестве».

«Ну, спасибо, вы очень помогли. Теперь я знаю, что делать, если кто-то попытается продать мне зерно оптом».

«Всё, что угодно для Сената и народа. Ну, сенатор?»

Я уже собирался уходить, но обернулся. «Да?»

«С нашим старым календарём всё было в порядке. Зачем вы навязали нам этот новый? Он доставил мне кучу хлопот. В контрактах, знаете ли, есть даты».

Мы направились обратно к Форуму. «Фульвия, да?» — спросил Гермес.

«Ну, я знал, что она была частью небольшой группы Сервилии. Так что это нам говорит? Это может быть ничем. Должно быть, она хотела распродать продукцию из поместий Куриона, прежде чем другие его родственники смогут наложить на них руки. Я не знаю, как распорядились эти поместья теперь, когда она вышла замуж за Антония». Курион был выдающимся человеком, сначала консерватором, затем сторонником Цезаря и народным трибуном, и весьма успешным в каждой роли. Его ждало блестящее будущее, и он женился на Фульвии, которая всегда содействовала карьере своих мужей по мере своих сил, что о многом говорило. Затем он отправился в Африку, сражаясь за Цезаря, и погиб в какой-то неизвестной стычке – печальный конец для такого человека.

«Возможно, это ничего не значит», — сказал я. «Возможно, она была без ума от этих астрологов и болтала о них всем, кто соглашался её слушать. Я знал и других».

«И Полассер, возможно, посмотрел, как работает зерновой бизнес, и решил, что тут можно сорвать куш. Тем не менее, Балесус производит впечатление человека упрямого и вряд ли клюнет на такую аферу».

«Никогда не знаешь. Я знал многих мужчин, которые были разумны и практичны в своей сфере, но доверчивы, когда не справлялись с поставленной задачей. Один знакомый мне мошенник говорил, что человек, добившийся всего сам, часто оказывается самой лёгкой жертвой».

«Почему так происходит?» — хотел знать Гермес.

Он говорил, что это потому, что они думают, что всё знают. Начав с нуля, они сколотили огромное состояние и считают себя безупречными знатоками своего дела. Они не советуются с более знающими людьми, потому что считают, что достигли всего, что имеют, благодаря чёткому знанию того, что делают. На самом деле, они часто добивались успеха благодаря удаче, трудолюбию или проницательности в очень узкой области. Поэтому они доверяют откровенному мошеннику, хотя пятиминутный разговор с кем-то вроде Цицерона, Сосигена или Каллисты показал бы им их ошибки. Они слишком уверены в себе.

«Как те, кто приехал из Рима и думает, что они великие прирожденные военачальники, потому что родились в знатных семьях?» Он вспоминал некоторые неприятные моменты, которые мы пережили в Галлии.

Я вздрогнул. «Именно. Мир полон людей, которые абсолютно уверены в себе по совершенно неправильным причинам. От них одни неприятности».

И всё же, это было ещё одно имя, которое не раз всплывало во всей этой истории: Фульвия. Я знал её уже давно и избегал более близкого знакомства. Она была одной из тех скверных женщин, к которым Гермес намекнул, что я слишком увлечён. Впервые я увидел её в доме Клодии. Вернее, в её постели. Ей было не больше пятнадцати, и уже тогда она показалась мне каким-то антропофагом. С тех пор у нас было несколько встреч, не враждебных, но всегда каверзных. Фульвия плюс Антоний составляли комбинацию, которой я особенно стремился избежать, особенно теперь, когда у меня больше не было защиты семьи, имевшей огромное политическое значение. Я не осознавал, какое преимущество имел, будучи Цецилием Метеллом, пока состояние семьи не рухнуло в гражданской войне.

Мы шли среди толпы завсегдатаев Форума, держась за руки и обмениваясь политическими сплетнями по древнеримской традиции. Всё это время я размышлял о том, что узнал и как всё это соотносится. Наверняка Полассер не просто так придумал свой план по продаже зерна в порыве вдохновения. Я мысленно перебрал всех римских мошенников, негодяев и подонков, которых знал, и обнаружил, что их было удручающе много.

«Гермес, — наконец сказал я, — я думаю, нам нужно позвать Феликса Мудрого».

«Он?» — недоверчиво спросил Гермес. «Я полностью за. Говорят, он теперь вершит суд в Лабиринте».

«Тогда пойдём туда. Юлия будет присутствовать на вечернем жертвоприношении в храме Весты, а потом отправится по своему таинственному поручению с Сервилией. Так что вечер в нашем полном распоряжении. Пойдём в Лабиринт».

Заведение, получившее это название, было в то время крупнейшим, самым роскошным и самым успешным борделем Рима. Оно располагалось за Тибром, что давало ему больше пространства и меньший надзор со стороны эдилов. Люди, впервые приезжавшие в Рим, всегда стремились посетить Лабиринт. Он привлекал их больше, чем храм Юпитера Капитолийского.

Мы совершили долгую, неспешную прогулку по городу, пересекли реку и попали в Лабиринт как раз к закату. Здание возвышалось на пять этажей и было размером с любой из многоквартирных домов Рима. Перед ним стояла его печально известная вывеска – скульптура Пасифаи в натуральную величину и быка, выполненная с поразительной анатомической точностью. Царица была изображена распластанной на четвереньках, а коровий облик, придуманный Дедалом, лишь напоминал одетые в сапоги с копытами и перчатки. Бык был весьма наделен даже для быка.

Мы прошли по длинному коридору, ведущему от входа в просторный внутренний двор. Внутри, под навесом, достойным цирка, стояло около сотни длинных столов, где люди пировали и смотрели представления. Меня сразу узнали, ведь я, конечно же, была известной публичной фигурой. Госпожа, невероятно высокая женщина, подчеркнутая своим ростом актёрскими полусапожками и высоким париком, приветствовала меня звучным поцелуем в щёку.

«Сенатор Метелл!» — прокричала она голосом, эхом отдававшимся от стен. — «Вы слишком давно не почтили нас своим присутствием!» Головы со всех сторон повернулись ко мне, изумлённые. Раздался громкий смех.

«А, да. Ну, как ни странно, я здесь по официальному делу. Мне нужно посоветоваться с Феликсом Мудрым. Он сегодня здесь?»

Она громко расхохоталась. «Дело! О, это хорошо, сенатор! Дело! Ну ладно, я согласен. Феликс обычно приходит сюда поздно ночью. Пойдёмте, найдём вам столик и что-нибудь поедим». Мы последовали за ней, изящно покачивая задом, к небольшому столику у стены, под прекрасным платаном, увешанным цветными фонариками из пергамента. В центре стола красовалась изумительно непристойная статуэтка Ганимеда с орлом.

Мадам хлопнула в ладоши, и слуги накрыли стол, подавая необыкновенно изысканный ужин и кувшин первоклассного вина. «Сенатор, не могли бы вы убедить Цезаря нанести нам визит? Это очень помогло бы мне расположить к себе покровителей и убедило бы эдилов согласиться на более мелкие взятки, чтобы оставить меня в покое».

«Он никогда сюда не приходит?» — спросил я ее.

«Никогда. И ни в один другой лупанарий, о котором я когда-либо слышала. Не то чтобы я виню его за то, что он их избегал, это же свинарники. Но Лабиринт — самый прославленный лупанарий в мире. Думаешь, эти истории о нём и старом царе Никомеде — правда? Ну, это неважно, у меня есть мальчики всех рас и возрастов, если ему это по вкусу. Или он просто предпочитает, чтобы у его шлюх были патрицианские родословные?» Она снова запрокинула голову и громко расхохоталась. «Вот Сулла был настоящим диктатором. Практически жил в борделях и водил дружбу с актёрами и артистами, так мне рассказывала бабушка. Она тогда управляла Дворцом Наслаждений на другом берегу реки». Она вздохнула. «Это были, должно быть, славные времена». Ещё один римлянин, тоскующий по старым добрым временам.

«Возможно, хорошие времена ещё наступят, — сказала я ей. — А пока тебе придётся довольствоваться тем, что ты — самая ошеломляюще успешная мадам в истории Рима».

«О, вы слишком добры, сенатор. Ну, мне пора идти. Я дам знать, когда Феликс прибудет. Вот это да, дело!» Она пошатнулась, смеясь и фыркая.

Итак, от нечего делать, мы приступили к ужину, который оказался лучше, чем могли предложить многие богатые дома. Конечно, это было меню, которое она зарезервировала для своих самых высокопоставленных гостей, но даже обычная еда была лучше, чем можно было получить в любой таверне.

«Каре оленины в винном соусе», — восхищался Гермес. «Жареная утка, фаршированная перепелиными яйцами, осьминог, томлёный в чернилах, груши-пашот — надо заглядывать сюда почаще».

«Она покупает милость, — сказал я ему. — На случай, если я снова стану претором, или городским префектом, или займу какой-нибудь из новых титулов, которые Цезарь так занят. Она хочет быть в безопасности».

«Ну и что?» — сказал он, набивая рот. «Нам редко удаётся вот так поесть. Мне, по крайней мере, нет. Иногда тебе удаётся поесть за столом Цезаря».

«И там я обедаю жалко», — сообщил я ему. «Цезарь совершенно не заботится ни о еде, ни о вине. По-моему, он даже не чувствует их вкуса. Я видел, как он поливал яйца прогорклым маслом и даже не замечал этого». Я оторвал кусок оленины, и он был великолепен.

«Еда его не волнует, а женщины ему нужны только ради их родословных», — размышлял он. «Что не так с Цезарем?»

«Некоторые мужчины заботятся только о власти. Вот Цезарь. Он хочет чего-то добиться, и ему нужна для этого власть, поэтому он стремится к власти с такой целеустремлённостью, какой я никогда не видел. Рядом с ним неуютно. Мне больше по душе грубый сластолюбец вроде Антония. Он жаждет власти, но только для того, чтобы накопить ещё больше богатства, женщин, вина, еды и домов. Власть для него — это то, что он может попробовать на вкус и потрогать. Для Цезаря, — я пожал плечами, — для Цезаря я не знаю, что это значит. Я не могу его понять».

К тому времени, как мы закончили ужинать, вечерние развлечения уже начались: труппа актёров с энтузиазмом разыгрывала ателлийские фарсы. Затем выступали певцы, испанские танцоры, акробаты и мимы. Борцы и кулачные бойцы из соседней Статилианской школы устроили представление, и пока они выступали, мадам послала карлика сообщить нам о прибытии Феликса. Карлик был одет в стилизованный бурлескный костюм гладиатора, дополненный огромным кожаным фаллосом, торчащим спереди, раскрашенным в алые и золотые цвета.

Мы поднялись немного пошатываясь и направились к алькову, где Феликс правил своими приспешниками. В Риме он бы пришёл ко мне, но здесь было его маленькое королевство, поэтому я обратился к нему. Альков был завален огромными подушками, на которых сидели Феликс и остальные, перед ними стояли маленькие арабские столики.

Феликс Мудрый был главным игроком, гандикапером и спекулянтом Рима. Будь то бои, спортивные соревнования или скачки, Феликс делал ставки или давал советы, как делать ставки, за процент. Он знал досконально каждую скаковую лошадь в каждой конюшне Рима и на много миль вокруг. Он брал процент с каждого игорного заведения, а его крепкие ребята служили ему сборщиками и надсмотрщиками. Его банда процветала, когда все остальные были разгромлены, потому что, в отличие от них, он избегал политики, как другие избегали пагубных болезней. Азартные игры были его единственным увлечением и страстью, и они служили ему хорошую службу.

«Что ж, это большая честь, сенатор. Присаживайтесь». Несколько мужчин отошли в сторону, и мы с Гермесом сели. Феликс был невысоким седовласым стариком с острыми чертами лица, от которого всегда исходил лёгкий запах конюшен, ведь он проводил там большую часть дня. Он церемонно разлил нам кубки и, дождавшись, пока мы попробуем вино, спросил: «Что вы будете делать, совет по поводу предстоящих скачек?»