«Вот Антоний», – пробормотал кто-то. Крамольные разговоры стихли. Вот насколько серьёзны были эти люди. Великий Антоний важно подошёл к нам, его тога была небрежно накинута. Он надевал её только по официальным случаям, например, на заседания Сената, предпочитая ходить в тунике покороче, чем обычно, чтобы лучше подчеркнуть его великолепное телосложение. Он обладал прекрасным телосложением и множеством боевых шрамов и чрезмерно гордился и тем, и другим, а также тем даром, о котором говорила Фульвия.

«Ну, теперь всё официально», — сказал Антоний, не поздоровавшись ни с кем официально. «Нет пути назад, после того как Цезарь так публично разнес этого грека».

«Тебе это не показалось грубым?» — сухо спросил Цицерон.

«Грубость? С врагом нельзя быть грубым. Зато можно говорить напористо».

«Если исходить из принципа силы, — сказал Цицерон, — то я не могу найти недостатков в этом процессе».

«Думаю, Цезарь должен был обезглавить всех, — сказал Антоний, — а затем засолить головы в рассоле и отправить Фраату. Именно такой язык понимают парфяне».

«Или Антоний, — сказал Цицерон, — но, как мудро распорядились наши предки, в Риме одновременно может быть только один диктатор».

«Конечно, диктатор может быть только один, — сказал Антоний. — Какой смысл в двух?»

«Что, в самом деле?» — спросил Цицерон с видом человека, метающего камни из катапульты в кролика. Остальные сдержали ухмылки, но я наблюдал за Антонием и мне не понравилось то, что я увидел. Его собственная лёгкая улыбка, полная веселья, была самоуверенной. Он был гораздо проницательнее, чем предполагали его враги, и его показная добродушная тупость была лишь позой.

«Он возьмет тебя с собой, Маркус?» — спросил я.

Его лицо помрачнело. «Нет, это всё ещё городская префектура. Но Кальпурний и Кассий должны уйти».

«У вас ещё будет шанс, — сказал Кальпурний Писон. — Как только Цезарь присоединит Парфию к своей империи, он, возможно, захочет захватить Индию».

«Это было бы нечто», — сказал Антоний, оживившись. «Хотя переход был ужасно долгим».

Со временем мы отправились на поиски обеда. Вокруг театрального комплекса Помпея выросло множество таверн. Я присоединился к паре не слишком известных сенаторов за столиком под навесом и заказал подогретое вино со специями. День был прохладным, но ясным, воздух свободен от многочисленных зловоний, которыми пропитан Рим летом. Гермес нашёл меня там как раз в тот момент, когда принесли большую тарелку сосисок. Он провёл утро, занимаясь в школе Статилиана, и, придя, сел, схватил сосиску и одним движением разгрыз её надвое.

«Ты говорил с Асклепиодом?» — спросил я его.

Он сглотнул. «Да. Старик совсем с ума сошел. Он не может выносить, что кто-то нашёл способ убивать людей, который он не понимает. Он всё ноет, что ему нужно найти что-то, что он называет точкой опоры. У половины ребят болят шеи, потому что он на них экспериментировал».

«Хорошо иметь преданного своему делу исследователя», — заметил я.

«Что все это значит, Метелл?» — спросил один из сенаторов, поэтому мне пришлось изложить им сокращенную версию своей проблемы.

«Почему Цезаря это так волнует?» — спросил другой сенатор. «Они были всего лишь иностранцами».

«Он склонен воспринимать все близко к сердцу», — сказал я им.

После обеда я вернулся в зал заседаний Сената, который Помпей построил в своём театральном комплексе. Несколько сенаторов сидели на скамье, которую раньше занимали народные трибуны, но которая пустовала с тех пор, как диктатура узурпировала их право вето.

«Вы похожи на стайку школьников, которых учитель собирается наказать», — заметил я.

«Я полагаю, он планирует передать нам управление частями Парфии, как только он их завоюет», — сказал Гай Аквилий, человек язвительный.

«Я бы предпочёл Египет, — сказал Секст Нумерий, — но, вероятно, он достанется его отпрыску, Цезариону, когда тот подрастёт. Ни один римский полководец ещё не был отцом египетского царя, но Цезарь не уважает прецеденты».

Эти люди принадлежали к поколению, которое никогда не стеснялось высказываться о своих лидерах. Даже рядовой гуляка на Форуме мог бы обругать консула в лицо. Всё это теперь в прошлом.

«Деций Цецилий!» – раздался голос Цезаря изнутри. Я оставил остальных и увидел Цезаря сидящим у статуи Помпея. Рядом стояли два складных стола, заваленные бумагами, свитками и восковыми табличками. Двое его секретарей стояли рядом с письменными принадлежностями. Он мог измотать целую смену секретарей, диктуя им речи, бесконечные письма и донесения. Однако он находил время писать стихи и пьесы. Последние, правда, не были выдающимися. Дар Цезаря был направлен на прозаическое повествование, в котором он был непревзойден.

«Цезарь желает?» — спросил я.

«Цезарь хочет, чтобы вы нашли этого убийцу, чтобы Цезарь мог его казнить. Цезарь также очень хотел бы знать, что всё это значит». Нет, он был не в настроении.

«Боюсь, что мое расследование не завершено, но я выделил несколько факторов, которые проявляются слишком часто, чтобы считаться совпадением».

«Такие факторы, как?»

«Такие как астрономы в противоположность астрологам и их многочисленные различия, коренные римляне и иностранцы, и даже псевдоиностранцы, некоторые знатные дамы и их социальные круги-»

«Великие дамы?» — произнес он суровым тоном, призывающим меня действовать осторожно.

«Именно. Включая того, чьё имя, как я полагаю, вы предпочтёте не слышать».

«Просто скажи мне, что Кэлпурния здесь ни при чем». Я предположил, что он все еще придерживается этой нелепой чепухи о том, что жена Цезаря должна быть вне подозрений.

Её имя ни разу не упоминалось. На самом деле, у меня нет реальных доказательств причастности кого-либо из этих людей к убийствам, но они постоянно фигурируют в моём расследовании, поэтому я подозреваю, что у меня есть основания заняться ими более внимательно.

«Делайте все необходимое», — сказал он.

«Возможно, лучше всего будет отправить астрономов обратно в Александрию, пока некоторые из них ещё живы. Их работа над календарём закончена. Они вам здесь больше не нужны».

«Возможно, несколько дней назад, до начала убийств, это была хорошая идея. Но кто-то из них может быть убийцей, хотя я не могу понять, почему».

«Я тоже не могу, но это ничего не значит. Люди убивают друг друга по множеству причин, и дело не всегда в ставках, потрясающих мир, или простой, понятной ревности или соображениях чести. Я знал людей, убивавших по причинам, которые казались им самим вполне разумными, но не поддавались пониманию кого-либо другого».

«Совершенно верно», — сказал Цезарь, и в его голосе уже сквозила скука. «Хорошо, продолжайте, но поскорее принесите мне результаты. У меня сейчас мало времени, и я хочу, чтобы все дела, как важные, так и второстепенные, были завершены до моего отъезда в Парфию». Он не уточнил, было ли моё расследование важным или второстепенным.

Итак, я ушёл. Обычно это было время для посещения бань, но с этим пришлось подождать. Я взял Гермеса, и мы прошли несколько улиц до большого римского зернового рынка. Здесь была огромная площадь размером почти с сам Форум, окружённая зернохранилищами и конторами торговцев зерном и спекулянтов. Зернохранилища представляли собой гигантские склады, куда каждый день во время жатвы из сельской местности прибывали повозки с пшеницей и ячменём. Здесь снова царило оживление, когда баржи поднимались по реке, чтобы разгрузить египетский урожай.

В центре располагалась впечатляющая статуя и святилище Аполлона. Здесь же находилось и более скромное святилище Деметры, богини урожая, но Аполлону отводилось главное место. Его выбор в качестве покровителя зерноторговцев и защитника зернохранилищ может показаться странным, но в глубокой древности земледельцы приносили жертвы Аполлону, чтобы защитить свои амбары от мышей. Некоторые учёные утверждают, что изначально Аполлон был фракийским демоном-мышью, прежде чем греки возвели его в нынешний славный статус солнечного божества, покровителя музыки, культуры и просвещения.

Зерно — самый волатильный товар на любом рынке. Оно необходимо людям для жизни, и никогда не знаешь, сколько его будет в том или ином году. Это означало, что на нём можно было заработать огромные состояния, и многие сговорились, искусственно завышая цены.

Несколькими годами ранее Помпей, будучи проконсулом, получил чрезвычайный пятилетний надзор за поставками зерна в Италию. Одной из его задач было искоренение подобного рода бизнеса. Он добился определённых успехов, но, похоже, искоренить подобные пагубные практики, когда они укоренились так давно, особенно сложно. Не способствовало этому и то, что многие сенаторы наживались на этом. Сенаторам не полагалось заниматься торговлей, но тот факт, что это было зерно, означал, что это фактически часть сельского хозяйства, что было почётно. Кроме того, у них всегда были управляющие, вольноотпущенники и иностранные партнёры, которые служили им прикрытием.

Мы искали контору некоего Публия Балеза, торговца зерном. Я давно думал, что жизнь значительно упростилась бы, если бы существовала какая-то система, отслеживающая места жительства людей и местонахождение предприятий. К сожалению, пока единственный способ контролировать ситуацию — это сосредоточить определённые виды торговли в определённом районе. Затем нужно отправиться в этот район и задавать вопросы, пока не найдёте то, что ищете. Мы так и сделали, и вскоре нашли нужного человека. Его контора находилась на втором этаже одного из огромных зернохранилищ с выходом на балкон, выходящий на площадь. Насыщенный, приятный запах зерна пропитывал всё вокруг.

Я не слишком рассчитывал на свои шансы, но это дело было настолько лишено убедительных зацепок, что я решил попробовать. Мужчина, поднявший голову из-за стола при нашем появлении, был крупным лысым мужчиной, выглядевшим так, будто он отслужил в легионе. Его лицо и правая рука были покрыты шрамами, а черты лица были грубыми, крестьянскими, как у жителя южного Лациума.

«Да?» — спросил он, выглядя слегка раздраженным, словно занятый человек, отвлеченный от работы.

«Публий Балес?» — спросил я.

«Это я». Акцент соответствовал лицу. Он был откуда-то к югу от Рима.

«Я сенатор Деций Цецилий Метелл, и мне нужно задать вам несколько вопросов».

Он выглядел чуть более сговорчивым, но всё ещё подозрительным. «Я помню, когда вы были эдилом. Это были славные игры. Чем я могу вам помочь, сенатор?»

«Возможно, вы слышали, что несколько дней назад был убит иностранный астроном, называвший себя Полассером из Киша».

Он кивнул. «Я слышал, что этот негодяй мёртв. Скатертью дорога, говорю я. Этот человек был мошенником и обманщиком».

« Претор-перегрин прошлого года, Авл Сабин, говорит, что вы пытались возбудить дело против Поласера, но он не стал вас слушать».

«Если вы меня спросите, то, вероятно, получил от Полассера огромную взятку».

«Давайте не будем об этом говорить», — сказал я, понимая, что это вполне вероятно. «Каким образом Полассер вас обманул?»

«Во-первых, он же должен видеть твоё будущее, верно?» — начал он кипятиться. «Все эти восточные астрологи, должно быть, в этом деле мастера. Ну, он сказал мне покупать побольше, что следующий год будет удачным для спекуляций зерном. В этом был смысл, правда? Гражданская война, все нервничают, все запасаются. Вот я и последовал его совету. Ну, ты же знаешь, что случилось с зерновым рынком в прошлом году? Ты же сенатор, у тебя есть поместья».

«Сначала рынок был наводнен хорошим урожаем здесь, а затем дешевым зерном из Египта».

«Именно», — с отвращением сказал он. «Я знаю, что вы о моих думаете. Вы считаете нас интриганами, наживающимися на чужом несчастье. Ну, это же бизнес, не так ли? Мир жесток. И когда у других всё складывается хорошо, никто не льёт слёзы, потому что для нас это катастрофа».

«Я вас не осуждаю, — заверил я его. — Я знаю множество сенаторов, которые занимаются вашим делом, в той или иной степени».

«Чёрт возьми, да», — сказал он. В кабинет вошёл мужчина.

«Хозяин, из Апулеи только что прибыли повозки».

«Хорошо», — сказал Балесус. А затем, обращаясь к нам, добавил: «Я купил этот участок ещё до того, как его засадили. Видите, какое это рискованное дело? Пойдёмте посмотрим. Я вам кое-что покажу».

«Покажи дорогу», — сказал я. Гермес поднял брови, глядя на меня, но я проигнорировал его. Мы вышли на балкон и спустились по лестнице во двор за зданием. Там стояло восемь или десять повозок, нагруженных большими кожаными мешками.

«В этом году в Апулее поздний урожай, и эти повозки долго были в пути. Итак, первое, что нужно сделать, — это вот что». Он подошёл к третьей повозке и, как будто наугад, выбрал мешок, открыв его верх. Он засунул руку внутрь и вытащил горсть зерна. Он поднёс его к глазам. Насколько я мог разглядеть, зёрна были мелкими, крупными.

«Пока выглядит хорошо», — сказал он. «Никакой плесени, всё как следует высушено, никаких мышиных помётов. Теперь вот что нужно сделать». Он засунул руку в зерно, пока не погрузил её по локоть. Он вытащил ещё горсть зерна из глубины и осмотрел. «То же самое. Мы ещё в нескольких мешках проверим, прежде чем я его возьму, но, похоже, меня не обманывают. А теперь я покажу вам кое-что ещё. Пойдёмте».

Мы последовали за ним через площадь к довольно роскошному зданию, украшенному рельефами снопов пшеницы, жатвенных орудий и различных богов полей и хранилищ. Это была ратуша торговцев зерном. Он провёл нас в комнату, где сидел скучающий клерк с весами и несколькими гирями.

«Я хочу показать сенатору те сумки, которые вор из Неаполиса привез сюда в прошлом месяце», — сказал Балесус.

«Угощайтесь», — сказал клерк, указывая на несколько больших кожаных мешков, прислонённых к стене неподалёку. «Они больше не нужны как улика, мужчину осудили. Я собирался выбросить их и продать мешки».

«Тогда мы как раз вовремя». Балесус вытащил мешок, поставил его передо мной и открыл. «Вот, сенатор. Попробуй».