«Что бы это могло быть?» — спросил я его.

«Нет упоминаний об Оракуле или о связи с Гекатой. Подземная река упоминается, но не называется Стикс».

«Действительно интересно», — сказал я. «Не знаете ли вы, когда эти идеи стали ассоциироваться с этим местом?»

Греки пришли в южную Италию около семисот лет назад. Одни были дорийцами, другие – ахейцами и коринфянами. Сначала они поселились на востоке, основав Брундизиум. Затем они двинулись вверх и вниз по восточному побережью, затем в Тарентский залив, и, наконец, через Мессинский пролив основали города этого региона. Это были бурные и опасные времена, море кишело пиратами, поэтому они строили внутренние дороги, чтобы соединять свои поселения. Вскоре вся южная Италия стала известна как Великая Греция. Я не думаю, что Геката обосновалась там раньше, потому что её почитатели – греки, как и её церемонии и вся терминология, используемая в её культе. Он покачал головой. «Нет, я думаю, этот туннель существовал за много веков до прихода греков. И есть ещё одно несоответствие».

«И что же это будет?» — заворожённо спросил я. По крайней мере, этот парень не бубнил без умолку, как многие мои знакомые учёные.

Геката — не богиня-оракул. Оракулы обычно ассоциируются со змеями, и здесь нет культа змей. Она — одна из истинно греческих автохтонов, но не обращается к просителям. Только здесь. На самом деле, я не нашёл здесь упоминаний о её Оракуле ранее трёхсот лет назад, и то лишь в форме упоминания о жертвоприношении чёрных собак, её традиционных покровительствующих животных.

«Вы считаете, что Оракул может быть мошенником?»

«Я не решаюсь делать выводы о деяниях бессмертных. Если это обман, то он существует дольше, чем большинство других. Человеческая воля к вере — великая сила».

Я откинулся на спинку стула и задумался. «Итак, перед нами туннель очень древней эпохи, неизвестного назначения, который, возможно, оставался неиспользованным до тех пор, пока культ Гекаты не обосновался там».

Само собой разумеется, что записи весьма фрагментарны, но я с трудом верю, что нечто столь примечательное могло бы избежать более частого упоминания. Что касается местных традиций, я бы не стал им доверять. Где бы ни жили крестьяне, они создают мифы о своём районе и предках, часто противоречащие друг другу. Мало кто обучен искусству строгого мышления.

«Похоже, что так», – согласился я. «А что насчёт кампанского храма, возведённого на этом фундаменте?»

Кампанцы продвигались на юг и достигли этих мест примерно в то же время, что и греки. До этого здесь были лишь примитивные поселения аборигенов.

«Вы верите, что аборигены действительно существовали?»

«Должно быть. Существует множество захоронений, которые существовали до появления людей, о которых мы говорим. Были ли они легендарными людьми, я не могу сказать, но захоронения, которые я исследовал, указывают на очень низкий уровень культуры. Они не построили ничего из камня, что сохранилось бы».

«Итак, отношения между греками и кампанцами здесь оживились примерно в то время, когда Ромул и Рем основали Рим». Официальная дата этого события — около 704 лет до этого времени.

«Очень живо, я бы сказал. Это были два агрессивных, воинственных народа, которые хотели захватить одну и ту же землю. К тому же, греческие города, будучи греческими, постоянно воевали между собой. Этот храм, возможно, возводился и разрушался неоднократно. Он был посвящён богу Мамерсу, которого можно отождествить с Марсом. Но в Кумах был воздвигнут гораздо более величественный храм Мамерса, а этот в конце концов был заброшен. Со временем греки превратили его в храм Аполлона. Это было около двухсот лет назад».

«Возникло ли соперничество между последователями Аполлона и Гекаты еще в то время, когда кампанцы и греки боролись за эту территорию?»

«Что-то в этом роде. Думаю, это стало заменой открытой войны, особенно после того, как Рим навязал региону мир».

«Что ж, иногда можно удержать людей от сражений, но невозможно помешать им ненавидеть друг друга. Греки и троянцы, вероятно, всё ещё ненавидели бы друг друга, если бы хоть кто-то из троянцев остался».

«Похоже, такова природа людей», — сказал Кордус.

«Поэтому всегда хорошо быть сильнейшим. Именно это и решил сделать Рим. Всегда будь сильнейшим. Тогда неважно, ненавидят тебя люди или нет, потому что ты всегда можешь их отхлестать, и они это поймут, не осмелившись сказать что-либо вслух».

«Ах, это совершенно верно, претор. Мы — ужас мира». Он напомнил мне, что он тоже был гражданином. «Ужас в хорошем смысле, конечно. Там, где Рим победил, Рим устанавливает мир».

«Да, кажется, мы отклонились от темы. Встречались ли вам во всех ваших исследованиях упоминания об этом туннеле под храмом, где мы нашли мёртвых жрецов?»

«На самом деле, да».

«Что? Похоже, для всех остальных это было загадкой!»

Он улыбнулся. «Многие ли удосуживаются читать записи о строительных работах двухсотлетней давности? В городском архиве Бай я наткнулся на контракт между основателями храма и неким Скопасом из Александрии на «строительство склепа под храмом Аполлона у залива Байи». В нём не упоминается туннель, но, насколько мне известно, нет правила, ограничивающего глубину склепа».

«Замечательно!» — сказал я. «Вот в чём преимущество внимательного отношения к документам. Один документ стоит целой кучи легенд».

«И эти знания пригодятся вам в расследовании?»

«Понятия не имею. Но приятно хоть что-то узнать в этом лабиринте мифов. Сегодня мастер-каменщик сказал, что работа над люком похожа на александрийскую. Он также добавил, что проще всего было бы сделать это незаметно для местных жителей, переделав его в греческом стиле».

«Очень проницательно», — сказал он, кивнув. «Остаётся вопрос: зачем они это сделали?»

«Я не знаю и очень надеюсь, что это не повлияет на расследование».

Мы поговорили ещё немного, но он больше ничего не мог мне предложить, хотя и обещал с большим рвением взяться за изучение, чтобы найти для меня больше информации. Я горячо поблагодарил его, ведь он действительно оказал мне помощь. Я дал ему небольшой мешочек золота и серебра «на случай, если ему придётся путешествовать», и он ушёл, сияющий от счастья, счастливый от денег, сытого желудка и, прежде всего, от того, что его мудрость была оценена и оценена авторитетным человеком. Путь учёного может быть неблагодарным и неудовлетворительным.

В тот вечер из Рима приехал мой родственник Марк Цецилий Метелл. Он был молодым человеком, только начинавшим политическую карьеру, и сопровождал меня с тех пор, как я стал претором. Месяцем ранее я отправил его в Рим, чтобы он собрал для меня последние сплетни. Для истинных римлян разлука с Городом – почти физическое испытание. Разлуку с центром мира можно выдержать лишь ограниченное время. Вот почему мы считаем изгнание таким страшным наказанием. Многие изгнанники сходят с ума или кончают жизнь самоубийством в отчаянии. За ужином мы все были готовы услышать последние новости.

«Прежде всего, самые лучшие новости, Деций», – начал он. Здесь, за обедом, в кругу близких друзей и родственников, он мог обращаться ко мне по имени, а не по титулу. «Ты знаешь, что Аппий Клавдий, словно серп, прочесывает сенаторский список, исключая сенаторов за коррупцию, взяточничество, долги и безнравственность?»

«Все это знают», — сказал я. Этот Аппий Клавдий был братом моего старого врага Клодия, но человеком высочайшей нравственности, к которому я всегда питал величайшее уважение.

«Ну, среди прочего, он изгнал Саллюстия за безнравственность!»

Я так смеялся, что вино брызнуло из носа, и только через несколько минут овладел собой. «Замечательно! Жаль, что это была всего лишь безнравственность. Он виновен во всех тех вещах, которые Клавдий так решительно стремится искоренить».

«Одного было достаточно, — сказал Марк. — Он не смеет показаться на Форуме».

Этот Саллюстий был жалким карьеристом, которого я знал слишком давно. Он был коррумпирован, как любой сенатор, когда-либо опозоривший курию, а в те годы это было действительно очень коррумпировано. Он постоянно пытался втереться ко мне в доверие, и я не мог выносить его вкрадчивых манер. В более поздние годы, когда у него не осталось ни политической, ни криминальной деятельности, он стал называть себя историком.

«На менее радостной ноте», — продолжил Марк, — «Цезарь и Сенат, похоже, находятся на пути к столкновению».

«Что ж, — смиренно сказал я, — это было неизбежно». Цезарь хотел сохранить за собой исключительное командование в Галлии и Иллирии. Он также хотел баллотироваться в консулы на выборах в следующем году. Проблема была в том, что Сенат требовал, чтобы он вернулся в Рим и баллотировался на должность традиционным способом, но римский пропретор или проконсул терял свой империй в тот момент, когда переступал померий . Сенат уже выбрал преемника Цезаря.

«Сенат постановил, что Цезарь, если он хочет сохранить своё проконсульство, должен оставаться к северу от Рубикона». Эта река была границей между Италией и провинцией Цезаря.

«Он не переправится», — сказал я. «Он переправится и приведёт с собой все свои легионы. Я знаю его и знаю его солдат. После всего, чего он добился за последние десять лет, после всех побед и добычи, которые он им принёс, эти люди осадят Рим, если он их прикажет. И он это сделает».

«Чепуха!» – горячо воскликнула Юлия. «Цезарь никогда не станет противостоять Сенату с вооружённой силой. Он слишком чтит римские традиции. Есть сенаторы, которые по глупости хотят его опозорить, но он уважает этот августейший орган, как любой добропорядочный римлянин. Что скажет Лепид?» Луций Эмилий Лепид Павел, один из консулов того года, пытался поддержать Цезаря, который, помимо прочих милостей, дал ему денег на восстановление родовой базилики Эмилия. К сожалению, его коллега, Клавдий Марцелл, был заклятым врагом Цезаря и гораздо более сильным человеком. Привязанность Юлии к дяде вела её по опасному пути самообмана.

«Лепид, как всегда, пытается поддержать Цезаря. Но эта позиция становится меньшинством в Сенате. Народные собрания, как всегда, поддерживают Цезаря».

«Цицерон, — продолжал Марк, пытаясь разрядить обстановку, — уже бежал из Киликии. Он приложил огромные усилия, чтобы не допустить отсрочки своего проконсульства. Он уже ходатайствовал перед Сенатом о триумфе».

«Триумф?» — спросил я. «За эту ничтожную победу?» Цицерон, этот самый нерешительный из воинов, отправился управлять Киликией и в конце концов одержал победу над тем, что было всего лишь шайкой разбойников.

«Его войска приветствовали его как императора», — сказал Маркус.

«Знамена римских легионеров пали, если эта толпа объявила Цицерона императором». Обычно я не отзывался о Цицероне пренебрежительно, ведь я ценил его больше, чем большинство римлян, и считал своим другом. Хотя в последние годы своей карьеры он стал до глупости напыщенным и самодовольным. Одна лишь мысль о том, что тщедушный, невоенный Цицерон победно проедет по Риму, одержав столь ничтожную победу, была мне глубоко неловкой.

«Курион продолжает вызывать споры, – продолжал Марк. – После месяцев колебаний он полностью перешёл на сторону Цезаря». Скрибоний Курион был самым выдающимся народным трибуном за долгое время. Его приход к власти был феноменальным, и он действовал необычайно эффективно, предложив и протолкнув через народные собрания программу законов, беспрецедентную по своему масштабу и объёму. Ходили слухи, что Цезарь подкупил его беспрецедентной по расточительности взяткой, и теперь, похоже, эта взятка увенчалась успехом. Если так, то Курион был человеком с характером, ибо в последующие годы он верно служил Цезарю, вплоть до своей смерти в Африке. Он всегда мне нравился, даже когда мы ссорились.

«Ох, хватит этой унылой политической болтовни!» — воскликнула Антония. «Давайте посплетничаем по-настоящему! Чем занималась Фульвия?» Эта Фульвия была одной из тех скандальных женщин, которые оживляли римские дискуссии того времени. Она недолгое время была связана с какими-то злополучными политическими мошенниками и с тех пор находилась в центре внимания.

«Ну, — начал Марк, — её связывают с эдилом Целием Руфом, который преследует тех, кто незаконно отводит воду из акведуков. И поскольку её собственная семья печально известна именно этим преступлением…» и так далее. Я жаждал политических новостей, но мелкие сплетни о том, кто с кем спит, кто кого подкупает ради наживы, кто кого убил по банальным причинам, совершенно меня не волновали.

Тем не менее, я был благодарен Маркусу за то, что он перевёл разговор на более лёгкие темы. Хорошо, что мы закончили вечер на весёлой ноте, потому что следующее утро принесло нам ещё одно убийство в храме.

4

«Что?» — закричал я. «Кого ещё убивать? Весь штат жрецов уже радостно резвится на Елисейских полях!»

«Успокойся, дорогая, — предупредила Джулия. — После всего, что ты съела и выпила вчера вечером, у тебя может случиться припадок».

Было раннее утро, никогда не самое лучшее время для меня. Гермес пришёл разбудить меня больше чем на час раньше обычного. Было ещё достаточно темно, чтобы зажечь лампы. Я накинул тогу, игнорируя требования Джулии подождать её. Я знал, что ей потребуется слишком много времени, чтобы одеться и накраситься. В сопровождении факелоносцев мы направились к храму. Там, где теперь был рынок, я видел тлеющие угли нескольких костров, хотя большинство посетителей крепко спали. У входа на территорию храма нас встретил управляющий. Он выглядел расстроенным, и это было понятно. Храмы Аполлона должны были быть местами покоя, но этот был совсем не таким.

Он привёл нас к конюшне, где лошади и ослы тихонько переминались с ноги на ногу в прохладе утра. Там, на соломе, лежало тело, и факелоносцы приглушили пламя, чтобы нам было лучше видно, но в наступающем рассвете это было едва ли необходимо.

Это была рабыня, Гипатия. Я на мгновение закрыл глаза. Какое прекрасное дитя.