«Приветствую тебя, претор!» — крикнул он, салютуя поднятой рукой. «Полагаю, ты уже что-то здесь собрал?»

«Почти», — ответил я. Я уже послал слугу за вином, и теперь мы сидели, и она разливала напитки всем.

«Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил Катон, осушив свою чашу и протянув ее для повторного наполнения.

«Я хочу, чтобы вы были здесь в качестве свидетеля. Я собираюсь совершить кое-какие действия, законность которых вызывает сомнения, и я знаю, что вы доложите Сенату именно то, что видели. Мало кому из сенаторов я могу в этом доверить».

Он кивнул. «Да, нет других сенаторов с такой же честностью, как у меня». Он сказал это абсолютно искренне и без тени юмора. Он был абсолютно искренен во всём – и абсолютно лишен чувства юмора. «Как вы намерены действовать?»

Я вкратце изложил ему свои планы. Он кивнул. «Вы, конечно, превысите свои полномочия, но я согласен, что обстоятельства этого случая уникальны. Уникальные случаи требуют уникальных действий. Когда Цицерон приговорил заговорщиков Катилины к смерти без суда, он значительно превысил свои консульские полномочия, но я поддержал его, потому что он не мог поступить иначе, сохраняя здравомыслие. Когда предатели готовы силой свергнуть конституцию, давать им возможность воспользоваться ею — чистая глупость».

«Несмотря на вашу поддержку, которая была достойна восхищения, Цицерон оказался в изгнании», — заметил я.

Он пожал плечами. «Иногда человек должен платить за свои патриотические поступки. По крайней мере, он избежал смерти, которую многие сенаторы хотели ему навязать».

«Ситуация может выйти из-под контроля. Я не знаю точно, сколько людей в этом замешано, и некоторые, возможно, не будут действовать тихо».

Катон указал на людей, следовавших за ним. Все они выглядели невероятно стойкими. Катон тоже. «Мы не против небольшого кровопролития. Кстати, я слышал, тебя ранили стрелой».

И я развлек его рассказом о том, как я чуть не умер. Он и его люди сочли всё это забавным. Я уже говорил, что Катон был лишён чувства юмора, но он находил забаву в таких вещах, как боль и страдания. В конце он одобрительно кивнул.

«Вот как надо лечить раны: как только встанешь на ноги, сразу же возвращайся в гимнасий. Римлянин на государственной службе не может позволить такой мелочи, как пронзённая стрелой, остановить его. Тебе просто повезло, что стрела не была отравлена».

Я содрогнулся при мысли об этом. «Похоже, моему врагу не пришло в голову отравить стрелы. Пожалуй, единственный серьёзный промах в в остальном превосходном плане массового убийства».

Я послал за Гермесом, и он появился через несколько мгновений. «Гермес, возьми людей и арестуй эту Порцию. Тщательно обыщи её дом и принеси всё, что найдёшь интересного. Помести её под строгую охрану в одной из комнат. Это означает постоянное наблюдение за самоубийцами».

Он ухмыльнулся. «Так она всё-таки одна из них, да? Я пошёл!» Он сбежал по ступенькам, выкрикивая имена и подзывая лошадей. Через мгновение он и ещё дюжина вооружённых людей уже были в седлах и мчались по дороге к вилле. И тут Катон меня удивил.

«Ты хорошо его воспитал. Он был бы отличным кандидатом для армии и даже для Сената. Жаль, что он вольноотпущенник и отстранён от должности. Он лучше половины сенаторов».

Я был ошеломлён. Марк Порций Катон на этот раз сказал что-то абсолютно правильное и разумное. «Я передам ему твои слова. Для него это будет очень важно».

«Грядёт война. Когда она начнётся, если у вас не найдётся для него места, пришлите его ко мне. Я буду командовать как минимум одним легионом. Я дам ему центурион». В те времена незаурядный человек ещё мог стать центурионом, не прослужив несколько лет в строю.

«Я запомню это предложение, — сказал я, — но думаю, он мне еще пригодится».

Катон одарил меня одной из своих редких улыбок. «Конечно, ты сам пойдешь в поход». Катон всегда предполагал, что я так же склонен к военному делу, как и он, и что я с нетерпением жду возможности командовать. Я добился определенных военных заслуг, но почти все они противоречили моим собственным склонностям. Он никогда не мог этого понять. Я определённо не собирался отправлять Гермеса служить к Катону, неважно, в какой должности. Не то чтобы Катон был плохим командиром, но я знал, что он пожертвует своей армией и собой ради какого-то принципиального вопроса, который ничего не значил для остальных.

«Ладно, — сказал Катон, — вы только что сделали свой первый шаг, выходящий за рамки закона. Полагаю, нам следует ожидать большего?»

«Намного больше», — заверил я его. Он имел в виду, что у меня нет полномочий арестовывать здесь, а арестованный не был иностранцем.

«Хорошо», сказал Катон.

Вскоре после полудня прибыл Помпей. Он был в полном военном облачении и в сопровождении довольно многочисленной охраны, около пятидесяти всадников. Это было связано с тем, что я ему написал:

Если хочешь, чтобы всё это кончилось, приходи ко мне во дворец как можно скорее. Приведи с собой своих людей. Могут возникнуть проблемы.

На этот раз он с трудом поднялся с седла, но всё ещё с трудом справлялся со своим весом. Между передней и задней пластинами его бронзовой кирасы был зазор в пять сантиметров. Я отвёл его на террасу, где всё ещё шло наше стратегическое совещание. К этому времени я уже вынес стол побольше, чтобы вместить наше увеличившееся число. Он обменялся приветствиями с Юлией, Катоном и ещё несколькими. Я вкратце рассказал ему о своих находках и плане.

«Я всегда считал, что Педарий поступил неразумно, не позволив мне просто взять и оплатить реставрацию храма, — сказал Помпей. — Я бы не настаивал на том, чтобы моё имя было написано на фронтоне».

«Бедные люди могут быть более гордыми, чем богатые, — сказал я ему. — Этот так стремился сохранить достоинство своего патрицианского имени, что это привело его к некоторым глупым решениям».

«Надеюсь, он не заставил меня выглядеть глупо вместе с ним», — зловеще сказал Помпей.

«Вы хотели, чтобы в этом районе было тихо. Когда всё это закончится, так и будет, и вы сможете сосредоточиться на вербовке».

«Когда всё начнётся?» — спросил он. «У меня мало времени».

«Почти все прибыли по моему вызову», — сказал я. «Начать можно завтра. Если всё пойдёт хорошо, завтра же и закончим».

На следующее утро на открытие моего суда собралась огромная толпа. На самом деле, я использую слово «суд» намеренно. Я собирался сделать нечто совершенно противоречащее устоявшейся римской судебной практике. Возможно, будь у меня больше времени и сил, я бы привлёк из Рима юристов, чтобы привести всё в более традиционную форму и обеспечить соблюдение прецедентов, но у меня не было ни времени, ни ресурсов.

Римский претор не должен сам выдвигать обвинения. Он не выступает в качестве обвинителя или защитника. Он величественно председательствует над доводами адвокатов и обсуждениями присяжных. Он не принимает никакого участия, кроме как следит за соблюдением надлежащих формальностей, за правильностью вынесения решений присяжными, и в заключение выносит решение в соответствии с выводами присяжных. Это было бы совсем иначе.

Мой помост был расставлен так, что Помпей и Катон сидели рядом со мной, моё курульное кресло было слегка приподнято над их. У Помпея было своё курульное кресло, эффектно задрапированное тигровыми шкурами. Катон не занимал должность, дающую право на империй, и его кресло было обычным, чуть ниже, чем у Помпея. Шесть моих ликторов и двенадцать ликторов Помпея, выстроившись перед помостом, производили впечатляющее впечатление: полированное дерево и сталь их фасций сияли в утреннем солнце. Чтобы усилить драматизм, Помпей выделил пару трубачей с большими рожками , перекинутыми через плечо.

Я поручил Гермесу убедиться, что все присутствуют. Всегда неловко вызывать свидетеля, а потом обнаружить его отсутствие. Это нарушает ритм заседания и выставляет звонящего в глупом свете. Через некоторое время он вернулся и сообщил, что все присутствуют. Прямо перед моим стулом стоял стол с документами, которые мне понадобились для моего дела.

В первых рядах толпы шли многие из самых видных деятелей округа, а в первых рядах – преторы, дуумвиры, диктаторы (да, в некоторых городах выборных старост называли диктаторами) и так далее из всех близлежащих городов. За ними выстроились жрецы, главы гильдий и другие влиятельные персоны, многие из которых были просто богачами. Местные юристы смотрели на меня с любопытством, смешанным со страхом и гневом. Они знали, что здесь что-то не так.

Когда я решил, что напряжение достигло нужной высоты, я подал сигнал трубачам, и они протрубили долгий, звонкий звук. Толпа мгновенно затихла. Я встал и поправил свою тогу с пурпурной каймой, как это одобряют все лучшие преподаватели риторики.

«Граждане!» – произнёс я, повысив голос до уровня оратора, и несколько польстил им, поскольку далеко не все из них были гражданами. «Вот уже некоторое время этот район потрясён ужасающей серией убийств. Все жрецы храма Аполлона, – я величественно указал на это здание, – рабыня этого храма по имени Гипатия, сирийский купец из Помпеи по имени Элагабал, богатая вдова Сабинилла, а теперь, как мне стало известно, и патриций, покровитель храма, Маний Педарий, были убиты!»

По толпе прошёл ропот. Большинство из них никогда не слышали об Элагабале, и это было первое объявление о том, что смерть старшего Педария была убийством. У них было много поводов для ропота.

«Более того, — продолжал я, — меня самого чуть не убили: стрела, пущенная из засады, прошла на расстоянии пальца от моего сердца». Это было некоторым преувеличением ради драматического эффекта, но оно было достаточно близким к цели.

«Эти убийства, — воскликнул я, — лишь последнее и самое публичное из длинной череды убийств, совершавшихся много лет назад, о которых жители этого района совершенно ничего не знали. Подумайте об этом, граждане. Гости прибывали сюда, чтобы посоветоваться с вашими оракулами, со всей Италии, из Греции, даже из Ионии и даже из других мест. Они приехали сюда, чтобы никогда не вернуться домой. Их убивали и грабили прямо у вас, их тела сбрасывали, а вы ничего об этом не знали. Вы даже не подозревали, что всё это происходит».

Высокопоставленным лицам в первом ряду это не понравилось. Они зависели от приезжей торговли. Если люди начнут думать, что это место — смертельная ловушка, эти высокопоставленные лица потеряют много денег.

«Претор!» — крикнул один из них. «Это возмутительные обвинения!»

«Вы будете молчать, пока я говорю», – торжественно заявил я. «Как ни странно, я собрал внушительный набор документов и свидетелей, достаточный для того, чтобы доказать точность моих обвинений до последней детали». Затем я указал на двоих, сидевших по обе стороны от моего кресла. «Здесь, чтобы выступить свидетелями от имени Сената Рима, присутствуют два самых выдающихся сенатора наших дней: генерал Гней Помпей Магн, самый прославленный воин в мире, пропретор Испании и чрезвычайный министр по снабжению зерном, и достопочтенный Марк Порций Катон, бывший претор и самый неподкупный наместник и министр, когда-либо созданный Римом». Люди приветствовали Помпея и Катона. Я надеялся, что Помпей не воспринял это как поддержку его военных планов. Приветствия ничего не стоят. «Они представят Сенату полный отчет обо всем, что здесь происходит сегодня».

Я выпрямился. «Граждане, то, что здесь произошло, не было делом рук одного убийцы. Это был результат заговора многих лиц, одни из которых были активными участниками грабежей и убийств, другие – пассивными пособниками, наживавшимися на их пассивности и молчании».

Они молчали, полуоглушённые. «Прежде всего, я поручаю Иоле и всему штату Оракула Гекаты!»

Местный адвокат не выдержал. «В обязанности претора не входит выдвигать обвинения. Это возмутительно, это пример римского произвола и, осмелюсь сказать, римской тирании!» По толпе раздались одобрительные возгласы.

«Не арестовывайте его и не убивайте», — тихо пробормотал Помпей. «Мне нужны эти люди».

«Не волнуйся», — пробормотал я в ответ. Я ожидал именно этого обвинения и был к нему готов.

«Граждане, — сказал я с величайшим презрением, — я был бы очень рад, если бы какой-нибудь местный житель, заботящийся об обществе, выступил с обвинением этих негодяев, но никто не счел нужным сделать это. Никто не подал голос за десять лет существования этого возмутительного заговора! И, возможно, он тянется ещё дальше. Я счёл своим долгом взять на себя задачу, с которой вы так с треском провалились».

Я перешёл на саркастический, цицероновский тон. «Конечно, если у кого-то из вас уже есть готовое дело и вы готовы выступить, я буду очень рад предоставить вам слово, а сам займу своё место и буду председательствовать». В величественном риторическом жесте я приложил руку к уху и сделал вид, что слушаю. «Что это? Ни единого голоса?» Я опустил руку. «Тогда, если позволите, я продолжу». Я повернулся к ликторам. «Приведите обвиняемого». Ликторы ушли и вернулись с Иолой и её командой, которые выглядели немного хуже за несколько ночей, проведённых под стражей. Хорошо хоть собак с ними не было.

«Иола, я обвиняю тебя и всех твоих сообщников, собравшихся здесь, в гнуснейшем преступлении – убийстве, и не просто в убийстве, а в целой серии убийств. Я обвиняю тебя в святотатстве за фальсификацию оракулов, чтобы заманить своих жертв на смерть, а также в совершении убийства и захоронении тел убитых без надлежащих обрядов в месте, которое веками считалось святым. Как ты защищаешься?»

Казалось, она проговорила, несмотря на какой-то ком в горле: «Невиновен, претор».

«Я и не ожидала, что ты станешь возражать. Иола, встань там со своими женщинами, отдельно от мужчин». Озадаченная, она подчинилась.

«Граждане, – продолжал я, – сейчас я расскажу вам о преступлении, типичном для тех, что совершаются здесь. Десять лет назад жил импортёр масла из Стабий по имени Луций Теренций. Он имел обыкновение отправляться в плавание, чтобы консультироваться со своими заморскими поставщиками. Перед тем как отправиться в путь, как и многие другие путешественники, он обращался к оракулу. В тот раз он совершил ошибку, обратившись к Оракулу Мёртвых здесь, в святилище Гекаты. Я называю эту женщину Флорией, вольноотпущенницей Теренция».