Ранение имело одно преимущество: оно давало мне повод задержаться в Кампании дольше, чем следовало. Настал день, когда в Байях проходил ежегодный праздник, посвящённый одному из местных богов, аналогу Вакха, чьи празднества были ещё более бурными, чем в честь римского бога. Это существо напоминало Дионисия, и мне не терпелось увидеть, чем занимаются его приверженцы. Поэтому я дал своим ликторам выходной, и мы с Юлией и многочисленной свитой отправились в город.

Дорога была переполнена, все жители сельской местности и близлежащих городов направлялись в Байи. Многие из них уже были украшены венками из виноградных листьев, а некоторые несли тирсы : жезлы с наконечниками из сосновых шишек. Было позднее утро, когда мы добрались до Байи, и город уже бурлил жизнью. Все его статуи были увешаны огромными цветочными венками, и еще больше таких же венков висело на всех храмах и общественных зданиях. Были места, где мы шли по щиколотку в цветочных лепестках. Дети бегали и разбивали яйца о головы людей. Яичная скорлупа была наполнена ароматом, и воздух был сладко пахнущим, не только духами, но и благовониями, которые горели на всех городских алтарях. Звуки трубы, тамбурина и систра доносились со всех концов города, и повсюду мы слышали голоса поющих людей.

Это был один из тех дней, когда почти все правила были отменены. Рабы и свободные общались на равных условиях, как на Сатурналиях. Мужчины и женщины вступали в беспорядочные связи, не обращая внимания на то, кто на ком женат. Женщины с распущенными волосами, в одних лишь венках и свободно накинутых леопардовых шкурах, размахивали тирсами или играли на двойных флейтах, танцуя под свою собственную дикую музыку. Многие носили маски, и повсюду были торговцы масками, ведя бойкую торговлю.

«Никаких масок, — строго предупредила меня Джулия. — Никаких развлечений с женщинами и никакого вина».

«Тогда для чего я здесь?»

«Чтобы показать, что римский претор чтит местных богов и обычаи. Это можно сделать, не ведя себя как багрово-задый бабуин».

«Испортить удовольствие».

Итак, мы неторопливо и с впечатляющей важностью пробирались сквозь толпу. Там были акробаты и шуты всех мастей, пожиратели огня, которых я в последний раз видел на вечеринке у Сабиниллы, танцоры и музыканты. Было установлено множество сцен, где актёры разыгрывали абсурдные и зачастую непристойные фарсы.

Конечно, я прекрасно понимал, что если кто-то захочет меня убить, это будет идеальное место. Какой-нибудь убийца в маске легко мог подойти ко мне, воткнуть кинжал мне между рёбер и спокойно скрыться в толпе. Однако я был в доспехах, а Гермес держался за мной, не снимая руки с рукояти меча и непрестанно оглядывая толпу.

«Дорогу претору!» – крикнул кто-то. Я подумал, что речь идёт обо мне, но тут из толпы раздался хохот. Мы с Джулией направились на шум и увидели, как толпа расступилась, и к нам приблизилась процессия карликов, шествующих с преувеличенной важностью. Первыми шли шесть «ликторов», которые вместо фасций несли палки с губчатыми наконечниками, такие, какие используются в общественных туалетах. За ними важно вышагивал «претор», пузатый карлик, закутанный в тогу с пурпурной каймой и в маске, которая была несомненной карикатурой на моё собственное лицо: мой длинный метелланский нос был вытянут до нелепой длины. На всякий случай, если кто-то не понял, над кем насмехаются, из его груди торчала огромная стрела.

«Ну, дорогая, — сказала Джулия, — успокойся. Это всё ради развлечения».

«Конечно», — ответил я. «Вы заметили, кто стоит за ним?» За претором следовала карлица, одетая в патрицианское белое одеяние. Её волосы почти скрывал огромный позолоченный лавровый венок. На её маске были черты Юлии, искаженные выражением крайней сварливости.

«Это невыносимо!» — прошипела Джулия.

«Дорогу проконсулу!» — крикнул тот же голос. Толпа расступилась, и появилась другая процессия. На этот раз двенадцать карликов, одетых в непристойные одежды, шли впереди ещё одного карлика, на этот раз в шлеме и доспехах, доходивших почти до щиколоток. На боку у него висел меч длиной не менее пяти футов, ножны которого волочились по земле.

Когда две процессии встретились, ликторы претора опустили свои фасции, точно так же, как настоящие ликторы опускают свои фасции, встречаясь с фасциями высшего магистрата.

«Слава всемогущему, чудесному, богоподобному генералу Гнею Помпею Великому!» — крикнул «претор».

«Приветствую тебя, претор Перегрин Метелл, преследователь злодеев, сокрушитель нечестивых, мишень для стрельбы из лука, друг виноторговцев и враг трезвости».

«И тебе, славный Помпей, — воскликнул претор, — перед которым теперь бегут новобранцы, как некогда бегали твои враги».

Они продолжали в том же духе некоторое время, осыпая друг друга льстивыми комплиментами, которые на самом деле были оскорблениями. Порой было трудно расслышать их слова – настолько громким был смех толпы. Вид на Помпея, подвергаемого таким насмешкам, немного смягчал боль от насмешек. Очевидно, в этот день народ имел право высмеивать кого угодно.

В течение дня мы наблюдали всё больше подобных нелепых сцен с участием видных местных жителей, самого Цезаря и даже целого «сената», состоявшего из карликов, альбиносов, великанов и уродов всех мастей, которые обсуждали всевозможные абсурдные вопросы, такие как война с Индией, экономия на флоте путём строительства кораблей без гвоздей, полёты на Луну и так далее. Каждый спор заканчивался тем, что «сенат» присуждал себе больше земель, больше денег или больше власти. Последнее, вероятно, было ближе к истине, чем представлялось большинству присутствующих.

Мы посмотрели, как испанская труппа исполняет знаменитые похотливые танцы этой страны, и посетили комедию Аристофана, которая выглядела весьма благопристойно по сравнению со всем остальным происходящим. К вечеру веселье только набирало обороты, и Джулия постановила, что нам пора уходить, прежде чем искушение присоединиться возьмёт верх надо мной. Я неохотно согласился, и мы направились к городским воротам, часто перешагивая через бесчувственные и даже раздетые тела. Когда-нибудь, поклялся я, я придумаю способ спуститься на этот праздник без Джулии.

«Ты пропустил день в спортзале», — весело напомнил мне Гермес, когда мы отправились домой. «Завтра тебе придётся работать вдвое усерднее».

«Спасибо, что напомнил», — сказал я ему.

Вернувшись на виллу, Джулия сказала: «Нам нужно принять некоторые решения. Как бы я ни любила это место, мы не можем здесь долго оставаться. Ты оправилась от раны, и скоро тебе придётся куда-то переехать со своим двором, будь то Сицилия или ещё куда-нибудь».

«Я знаю, что не могу больше мешкать», — сказал я, — «но мне не хочется уходить, не поймав того, кто убил жрецов и девушку в храме, и, кстати, того, кто выстрелил в меня стрелой».

«Страшно подумать, но людям постоянно сходят с рук ужасные преступления. Возможно, вам просто придётся признать, что вы проиграли, проглотить свою гордость и уйти».

«Если я это сделаю, ты знаешь, что скажут мои политические враги в Риме. Они скажут, что Метелл сбежал, потому что испугался. Такие вещи могут повредить политической карьере».

«Они всё равно будут лгать о тебе, ты же знаешь. Пусть говорят, что хотят».

«И всё же, — проворчал я, — они собираются этим воспользоваться. Лучник из засады! Это позор. Даже Ахиллес потерял честь, когда его убила стрела труса».

«Ты серьёзно? Тебя это действительно волнует? Это слишком по-детски даже для тебя!»

«Знаю. Я просто сказал это, чтобы позлить тебя. Подожду ещё пару дней. Если не найду их через четыре-пять дней, мы отправимся на Сицилию. Я разошлю письма по крупным городам и сообщу им, что скоро буду вершить суд на Сицилии».

Это, казалось, успокоило Джулию. По правде говоря, я не был так уверен. Мне казалось, что противоборствующие фракции того времени сжимают меня, словно огромные кузнечные клещи. Я не мог позволить себе роскошь оставаться нейтральным. Они вынудят меня выбрать сторону вопреки моему желанию. Мне очень не повезло, что Республика пришла в такой упадок как раз в тот год, когда я был претором, обладателем империя, а значит, человеком, которого можно было либо обхаживать, либо убивать, в зависимости от обстоятельств. До этого я не был достаточно важен, чтобы заслужить внимание великих людей того времени. Если я переживу этот год, то могу снова стать незначительным. Пройдет некоторое время, прежде чем мне дадут управлять моей пропреторской провинцией.

Возможно, я обманывал себя. Моя семья была одной из самых знатных, и я наконец достиг положения и достоинства, которые сделали меня влиятельным в этой семье. Из-за этого мне было трудно сохранять нейтралитет.

И всё же, одна вещь заставляла меня сосредоточиться на этом уголке Кампании, отгораживая от суеты мира, готового погрузиться в войну и хаос. Мне нужно было выяснить, кто совершил все эти, казалось бы, бессмысленные убийства. Такова была моя натура.

К концу вечера я лёг спать, совершенно измученный. Проснувшись утром, я подумал, что нашёл ключ к разгадке загадки.

10

Я проснулся, зная, что ночью меня что-то посетило. Я знаю, что сны снятся мне почти каждую ночь, но я редко их запоминаю. Когда я просыпаюсь, они кажутся чёткими, но если я пытаюсь вспомнить их в подробностях, они меркнут передо мной, словно туман, рассеивающийся под утренним солнцем. Несколько особенно ярких снов запечатлелись в моей памяти, особенно те, что, кажется, были посланы богами. Этот был другим, но всё же он был неотразим. Что-то, какой-то голос или какое-то безмолвное принуждение, подсказывало мне, что я что-то упустил, что есть какой-то вопиющий фактор, который я проигнорировал или не обратил на него внимания.

Есть один сон, который я видела неоднократно, а иногда и вспоминала. У него было несколько вариаций. Он всегда включает в себя мои попытки куда-то попасть или найти кого-то, и всегда я была разочарована. Помню один сон, в котором я хотела подняться на второй этаж Табулария в Риме, чтобы что-то посмотреть. Я поднималась по обычной наружной лестнице, но по какой-то причине она не приводила меня на второй этаж, а вместо этого я оказывалась на третьем. Затем я пошла по внутренней лестнице, но она обошла второй этаж и снова привела меня на первый. Я вышла из здания и увидела второй этаж, но почему-то не могла туда попасть.

Аналогично, в другом варианте того же сна я иногда оказывался на Форуме, разыскивая какого-то человека, которого знал, но всегда тщетно. Какой-нибудь проситель всегда требовал моего внимания как раз в тот момент, когда я был близок к тому, чтобы найти искомого. Или же между мной и моей целью вставала процессия весталок.

Это обычные сны, вроде тех, в которых ты снова школьник, и учитель назначил тебе экзамен по греческому, или поэмам Гомера, или чему-то подобному, а ты совсем не учился, не готовился и в панике. Такие сны снятся всем, и они не имеют никакого отношения к богам, а лишь отражают твои внутренние переживания. Такой сон приснился мне в ту ночь.

В нём не было ни связного повествования, ни развития событий. Это была просто повторяющаяся череда сцен, в которых я бродил по туннелю Оракула, стучал по стенам, пытаясь найти петли, скрытые люки или что-то ещё, что помогло бы мне раскрыть убийство Эвгеона и остальных. В этом сне Гермеса и остальных мужчин рядом со мной не было. Я бродил один, в своём недоумении.

Во сне я время от времени поднимал глаза и видел эти вентиляционные щели. Они казались гораздо больше, чем в реальности. Каким-то образом они пытались мне что-то сказать. В каком-то смысле они казались важными, даже решающими. Я слышал доносившиеся оттуда звуки – не слова, а неопределённые, неопределённые звуки, похожие на те, что я слышал во время своего первого спуска по туннелю, когда некоторые звуки, казалось, складывались в слова, если бы я мог расслышать их достаточно чётко.

Со временем я проснулся и понял, куда мне смотреть. Джулия заметила, как изменилось выражение моего лица, когда мы сидели на террасе возле нашей спальни за завтраком, состоявшим из неизменных вишен, нарезанных фруктов, хлеба и мёда.

«Ты преобразился», — сказала она. «Неужели ночью тебя посетил бог?»

«Не верю. У меня бывали подобные ночные видения, и тогда я довольно ясно понимал, какой бог мне являлся и чего он или она от меня хочет. В этот раз всё было иначе. Оно подсказало мне то, что я упускал из виду, но никакого божественного существа, общающегося со мной, не было. Возможно, просто мой собственный разум, неспособный осмыслить вещи в состоянии бодрствования, каким-то образом упорядочил их в мире сновидений».

«Какая интересная концепция», — сказала она. «И что вам подсказало это видение?»

«Вентиляционные отверстия в потолке туннеля и святилища являются ключом к пониманию того, что здесь происходит».

«Каким образом?» — спросила она.

«Этого я не знаю, но намерен разобраться». Я послал за Гермесом. Он появился через несколько мгновений.

«Гермес, пойди и приведи этого мастера-каменщика, как его зовут?»

«Ансидиус Перна».

«Вот он. Найди его и приведи ко мне немедленно».

«Что это значит?» — спросил он.

«Почему я должен перед тобой оправдываться?» — потребовал я. «Иди и делай, как я тебе велю».

«Ну, — сказала Джулия, — мы сегодня просто чудесно провели время. Почему бы тебе не рассказать ему, почему ты хочешь допросить этого человека?»

«Теперь ты встаешь на сторону моего вольноотпущенника?» — потребовал я.

«Не говори глупостей», — сказала Джулия. «Гермес, у него есть какое-то предвидение насчёт вентиляционных отверстий в туннеле Оракула. Ты же знаешь, какой он в такие моменты — он не совсем вменяем и невменяем».

Вот такое уважение я получал в собственном доме. В любом случае, Гермес отправился на поиски мастера-каменщика. Я жевал свой завтрак и размышлял. «Этот воздух откуда-то идёт», — сказал я. «Но откуда?» Джулия посмотрела на меня, как на сумасшедшего. Тогда я усугубил её сомнения. «Так если воздух идёт, что ещё может быть?»