Этот туннель в Ад был чем-то особенным. Это было сверхъестественное творение, созданное с огромными затратами времени и труда ради чисто оккультных целей. Моё настроение, казалось, охватило и остальных. Они затихли, лишь изредка вздрагивая и охая. Не знаю, было ли это следствием дыма, выпивки или ошеломляющей монотонности жреческого пения, но мы начали видеть и слышать (позже я расспросил всех и убедился, что все мы испытали то же самое). Среди нас начали проноситься полосы цветного света, и мы услышали шёпот. Я не мог разобрать, что они говорят, но в них было то сводящее с ума качество, столь характерное для полуподслушанных разговоров, что, если бы они были чуть громче, мы бы их поняли.

Женщины по-настоящему перепугались, даже Юлия. Мы, мужчины, сохраняли стойкую римскую маску стоического бесстрастия, чтобы скрыть дрожь в сердце. Ибо не сомневайтесь, мы все были напуганы. Опасности битвы и политики, ужасы природы – со всем этим можно справиться, используя свою физическую храбрость, силу и ресурсы. Но что может сделать смертный человек перед лицом сверхъестественного?

Не то чтобы я искренне верил, что эти люди могут перенести нас в подземный мир и общаться с мёртвыми, но это чувство страха легко возникает при определённых обстоятельствах, а такими обстоятельствами был этот туннель. Мысли мелькали в моей голове, словно мерцающие огни, о хитроумно управляемых зеркалах и скрытых отверстиях, через которые доносятся голоса шепчущихся сообщников. В Александрийском музее я видел множество чудес, и все они совершались открыто философами, без малейшего прибегания к сверхъестественным силам, но это происходило не в такой обстановке.

Туннель всё же вёл нас вниз. Возможно, дым и выпивка искажали наше чувство времени и расстояния. Иногда пламя факелов, казалось, уносилось далеко вперёд, и каждое произнесённое или произнесённое слово, казалось, разносилось эхом бесконечно. Как всегда, спускаясь под землю, я чувствовал, что тяжесть земли и камней давит на меня, и мне приходилось замедлять дыхание, зная, что мне достаточно будет немного, чтобы впасть в панику – состояние, слишком недостойное претора.

Когда я уже думал, что всё это испытание стало невыносимым, воздух стал влажным и пахло сернистой водой. Туннель слегка расширился и раздвоился, один из концов поднимаясь вверх, другой – вниз. Мы попали в комнату, которая показалась бы невыносимо тесной для настоящего храма, но после удушающе тесного туннеля мы словно вышли на свежий воздух, хотя свет всё ещё был тусклым, а воздух полон дыма и тумана.

В центре зала находился алтарь, украшенный опавшей листвой и покрытый бесчисленными костями, которые громоздились горами и падали на пол. Некоторые из костей были человеческими, среди них были и скелеты младенцев. Юлия и Цирцея в ужасе отвернулись, но Антония завороженно смотрела. Она была так же безумна, как и вся её семья.

«Здесь мы воздаём дань памяти теням мёртвых, – пропела Иола, – и их царице Гекате». В этот момент один из жрецов подошёл к дальней стене зала и воткнул факел в чашу, наполненную ветками и хворостом. Пламя взметнулось, открыв изображение богини, высеченное из того же камня, что и окружающие стены. Женщины ахнули, хотя это была всего лишь архаичная резьба. Богиня была изображена с гончими на поводке, и у неё было три лица: с одной стороны – лицо молодой женщины, с другой – старой карги, а в центре – лицо зрелой матроны. Всё это было сделано так грубо, что, должно быть, было сделано задолго до того, как люди в этих краях узнали что-либо о греческой скульптуре.

Священник, если это был священник, бросил горсть благовоний в огонь, и нас окутал ароматный дым. Иола прокричала что-то похожее на молитву на каком-то непонятном языке, хотя мне показалось, что я уловил пару марсианских слов.

Цирцея ахнула. «Богиня пошевелилась!»

«Просто мерцающий свет», — пробормотал я. Джулия повернулась и сердито посмотрела на меня.

«Богиня дарует нам разрешение приблизиться к Стиксу и призвать своих подданных для допроса», — сказала Иола.

Стикс? Подумал я. Долгий путь, но мы ведь ещё не так далеко зашли!

Иола повела нас по боковому проходу, который немного спускался вниз, и запах сероводородной воды становился всё более явным, а туман – гуще. На этот раз остальные фигуры в чёрных одеждах нас не сопровождали. Послышался шум падающей воды, и даже мои закалённые, скептические способности покинули меня. Мы направлялись к Стиксу, а я ещё не был готов пересечь его. У меня даже монеты под языком не было.

Наконец мы добрались до зала, полного пара, и перед нами бурлил поток воды, буквально кипящий, словно пройдя через кузницу Вулкана, прежде чем войти в зал. Мы не видели противоположного берега ручья, потому что туман скрывал его. У меня сложилось впечатление, что расстояние было невелико. Как ни странно, это меня немного утешило. Я всегда слышал, что Стикс — широкая, медленно текущая, чёрная река, но если это и не настоящий Стикс, то, безусловно, нечто жуткое.

Я видел, что большинство моих спутников были совершенно убеждены, что стоят у реки, над которой боги приносили самые торжественные клятвы, но их разум работал иначе, чем мой. Меня озадачивало другое, нечто для меня столь же странное, как любое сверхъестественное явление: кто-то давным-давно, ценой огромных усилий, проложил этот туннель прямо к этой подземной реке, с абсолютной уверенностью и без колебаний. Во входном туннеле я не видел никаких боковых стволов или разведочных выработок, которые можно увидеть, когда шахтёры ищут металлсодержащую руду. Тот, кто прокладывал туннель, точно знал, куда идёт, и сделал это так, что проход точно совпал с восходом солнца в день летнего солнцестояния.

Все вздрогнули, услышав хриплый, каркающий голос со стороны реки.

«Кто ищет мудрость Оракула?» Я слышал воронов с более мелодичными голосами.

«Претор Рима», — сказал Иоля.

"Подход."

«Что?» — спросил я. «Я уже здесь».

«Претор, — сказала Иола. — Ты должен встать так, чтобы коснуться воды».

«Но он же кипит!» — запротестовал я.

«Мудрость не дается даром», — сообщила она мне.

«Давай», — сказала моя любимая жена. «Не будь таким робким». Я услышал за спиной смешки. Моё верное окружение, без сомнения.

Итак, вопреки здравому смыслу, я подошёл к краю ручья и лишь кончиками пальцев ног коснулся воды. К моему удивлению, вода, хоть и довольно тёплая, всё же не кипела, несмотря на турбулентность и пенящиеся пузырьки. Успокоившись, я вошёл по щиколотку. Дно было идеально гладким, каменистым, ни следа песка или гравия.

«Что может знать претор?» — прохрипела богиня или кто бы ее там ни называл.

Я подумал, что пора задать вопрос о чём-то важном. «Чем закончится нынешняя борьба между Цезарем и Сенатом?» Этот вопрос волновал всех и вызывал великий страх.

«Цезарь обречен», — прямо заявила Геката.

«Ну, это же ясно», — сказал я. «Не то что та старая карга в Кумах, которая только и делает, что лепечет всякую чушь».

«Деций!» — прошипела Джулия. Без сомнения, она заподозрила меня в неуважении.

«Ну, тогда победит ли Сенат, и наши республиканские институты останутся в безопасности?»

«Сенат обречен», — сказала она.

«Как они оба могут быть обречены? Кто же тогда победит в конечном итоге?»

«Цезарь победит и будет править много-много лет».

«Беру свои слова обратно. Она действительно несёт чушь. Как Цезарь может править столько лет и быть обречённым?»

«Претор, — сказал Иоля, — вы задали три вопроса и получили на них ответы. Три вопроса — это всё, что разрешено».

«Что? Ты никогда этого не говорил, пока мы сюда не спустились».

«Тем не менее, это древний обычай. Три вопроса и не больше».

Я чувствовал себя обманутым, но не понимал почему. Ещё больше вопросов означало бы ещё больше подобных глупостей. Я вылез из воды и пошёл к своей группе. Гермес передал мне фляжку, и я сделал глоток хорошего фалернского.

«Преподобная Иола, — сказала Джулия, — могу ли я обратиться к богине?» Я подавил стон, услышав её набожность. Она никогда так со мной не разговаривала.

"Вы можете."

Джулия вошла в воду, и я с ужасом ожидала, что сейчас произойдёт. Я знала, что она попросит богиню об исцелении от бесплодия прямо здесь, перед всеми этими людьми. Вместо этого, к моему удивлению и некоторому облегчению, она громко закричала.

«Джулия, — упрекнула я её. — Вода не такая уж и горячая».

Но она указывала на воду в нескольких футах от себя. Мои редеющие волосы встали дыбом, когда я увидел, как там что-то всплывает. Я бросился вперёд и дёрнул Джулию назад. Теперь закричали и другие женщины. И, кажется, некоторые мужчины тоже.

«Что такое?» — ахнула Иола. Глаза её вылезли из орбит.

«Неужели в этой воде ничто не может жить?» — воскликнула Антония, подбегая ближе, чтобы лучше рассмотреть все.

«Вообще-то, — сказал я, — это вообще ничего живого. Он практически мёртв». К этому моменту я разглядел, что это труп в белом одеянии, плавающий на животе. «Иола, пусть твои рабы вытащат этого несчастного из воды».

Она прошипела приказы, и двое рабов в чёрных одеждах вошли в воду и вытащили тело на берег. Они положили его на спину, и я потребовал факелы. Пару из них опустили к бескровному лицу, и раздался громкий коллективный вздох.

«Почему же, — сказал я, — это не Эвгеон, жрец Аполлона!»

«Как это возможно?» — запричитала Иола. «Как жрец вошёл в священную реку?»

«Меня больше беспокоит, сделал ли он это сознательно или нет», — сказал я.

Секст Плотий протиснулся вперёд и, побледнев, уставился на труп. «Претор, я не понимаю. К этой реке нет другого доступа, кроме как через этот туннель».

«Он наверняка должен выйти на поверхность где-то рядом с храмом, — сказал я. — И это должно быть выше по течению отсюда».

Он покачал головой. «Нет, поблизости нет проточной поверхностной воды. В Кампании полно горячих источников, но ни один из них не находится ближе, чем в десяти милях от этого места. Даже если один из них попадает в эту пещеру, он никак не мог добраться туда, прыгнуть и всплыть здесь за время, прошедшее с тех пор, как мы видели его в последний раз, не более часа назад».

«Может быть, он пробрался сюда, пока мы проводили обряды наверху», — предположил Гермес.

«Не говори глупостей!» — сказала Иола. «Священные чёрные суки Гекаты ни за что не подпустят жреца Аполлона к святилищу. Один только запах сводит их с ума».

«Как бы то ни было, — сказал я, — этот человек мёртв и, возможно, убит. Как претор, я займусь расследованием».

"Ах, благородный претор Метелл, - робко сказал Плотий, - ты претор перегринус, отвечающий за дела, связанные с иностранцами. Кажется, здесь нет никого, кроме туземцев".

«Чепуха», — сказал я, указывая на одетых в чёрное приверженцев Гекаты. «Эти существа такие же чужие, как стая бриттов. Я возьму на себя ответственность».

«Как пожелаешь», — вздохнул Плотий.

«Я хочу, чтобы это тело вынесли наверх, на свет», — приказал я. «А теперь все отойдите по туннелю, и лучше не нюхать никакого дыма, кроме дыма от факела или лампы».

«Но, претор, — сказала Иола, чуть не заламывая руки, — есть церемонии, которые мы должны совершить. Это святое место осквернено смертью. Нужно совершить омовение и жертвоприношения».

«Займёмся этим позже», — сказал я ей. «Я также не хочу, чтобы кто-либо из ваших людей ушёл, пока я их не допрошу».

Она поклонилась почти по-восточному. «Как пожелаете, претор».

Итак, мы проделали долгий путь обратно по странному туннелю, но на этот раз у меня не было времени размышлять о его странности. Что это могло предвещать? Несмотря на мою будничную позу, я был почти так же взволнован, как и остальные. Сначала весь этот инопланетный ритуал и спуск в этот зловещий туннель, странная река с её предполагаемой богиней, а теперь ещё и человек, которого мы встретили совсем недавно, погибший непостижимым образом. Этого хватило бы, чтобы выбить из колеи даже философа.

Потом я развеселился. Мне было скучно, а тут появилось что-то интересное.

Чистый воздух и солнце быстро подняли настроение всем, кроме Иолы.

Рабы положили тело покойного Эвгеона на землю, и я взглянул на него повнимательнее. «Снимите с него одежду», — приказал я рабам.

«Деций!» — воскликнула моя жена в ужасе. «Это ужасно недостойно!»

«О, ему не должно быть неприятно быть голым. Он же грек, верно? Был греком, я бы сказала». Она развернулась и ушла, увлекая за собой остальных женщин из компании. За исключением, конечно, Антонии, которая подошла поближе, чтобы получше рассмотреть.

Без одежды мужчина выглядел сморщенным. Он не был толстым, как многие священники. Его лицо и телосложение были типичны для мужчины лет сорока, довольно худощавого, но не истощенного. Единственной странностью было то, что он был полностью лишен волос.

«Ни волоска на нём», – заметил я. «Разве это требуется от жрецов Аполлона?»

«Хотелось бы, чтобы так поступали и римские мужчины», — сказала Антония. «Мне кажется, это привлекательно. Я всех своих рабов депилирую». Ещё кое-что, чего мне совсем не нужно было знать об Антонии.

«Кто-нибудь пошёл за другими священниками? Может, они мне скажут, положено ли им быть безволосыми». Один из моих помощников побежал за ними. Я не видел никаких следов насилия на передней части тела. «Переверните его», — сказал я рабам. На спине тоже никаких следов не было.

«Должно быть, он утонул», — сказал Гермес.

«Не обязательно», — сказал я. «Есть множество способов убить человека, не оставляя следов на теле: сразу приходят на ум яд и удушение».

«Может быть, он был напуган до смерти», — предположил кто-то.

«На его лице нет испуганного выражения», — заметил кто-то другой.

«Я ни разу не видел трупа, на лице которого отражалось бы хоть какое-то выражение», — сказал я им, — «и многие из умерших были сильно напуганы непосредственно перед кончиной».

Через мгновение мальчик, посланный за жрецами, прибежал обратно. Его звали Секст Лукреций Веспилло, сын его друга. Ему было около четырнадцати лет, он недавно сбрил первую бороду для церемонии посвящения в мужское достоинство и был довольно легко возбудим. «Они все ушли!» — крикнул он. «Их нигде не видно».