1
Впервые я услышал об Оракуле мёртвых в год своего преторства. Я был претором-перегрином, путешествовал по всей Италии и рассматривал дела, связанные с иностранцами. Это был чрезвычайно приятный способ провести год на посту, и он позволял мне не бывать в Риме, где в тот год дела шли совсем плохо. Большую часть года я проводил в Байях и их окрестностях, отчасти потому, что у меня была вилла неподалёку, а отчасти потому, что это было очень приятное место, где я мог делать практически всё, что хотел.
«Это недалеко отсюда», — сказал мне Секст Плотий. Он был директором синдиката бронзолитейщиков, очень известным местным всадником и, что самое главное, подавал лучшее хиосское вино, которое я когда-либо пробовал. «Я здесь уже целую вечность, может быть, со времён аборигенов. Говорят, что Одиссей и Эней обращались сюда за советом к Оракулу».
Байи, конечно же, названы в честь своего основателя Байоса, кормчего Одиссея. Половина городов, в которых я побывал, включая Рим, утверждают, что были основаны ветераном Троянской войны или его близким потомком. Это странно, ведь, если верить Гомеру, там погибло так много людей, что трудно поверить, что столько основателей городов смогли выжить.
«Как чудесно!» — восторженно воскликнула Джулия. «А можно нам посмотреть?» Моя жена гораздо больше меня интересовалась религиозными вопросами. Я уже посетил гораздо более известную Кумскую сивиллу, тоже неподалёку, и она меня не впечатлила.
«Вообще-то», сказал я, «у нас в Риме есть вполне приличный мундус , моя дорогая».
«Это совсем не одно и то же, — настаивала она. — Мундус просто даёт нам доступ к душам умерших в подземном мире. Оракула там нет».
«А мертвые знают ответы на все вопросы», — добавил наш ведущий.
Я знал, что в итоге увижу это чудо. Никогда не понимал, почему люди приписывают мертвым такое всезнание. Никто не считал, что большинство из них обладали знаниями при жизни, и я не ожидаю посмертного просвещения. Даже если они захотят связаться с нами, зачем ожидать, что они скажут правду? Большинство людей лгут при жизни, так почему бы им не продолжать лгать и после смерти? У людей такие нереалистичные ожидания.
Итак, на следующее утро я оказался в чудовищных носилках, направлявшихся к Оракулу. Кроме меня, моей жены и Плотия, в носилках находились кузина Юлии, тоже Юлия, но по прозвищу Цирцея, и Антония, сестра знаменитого Марка Антония, верного сторонника Цезаря, будущего начальника конницы и, со временем, триумвира. Позади нас в других носилках ехали ещё несколько человек из нашей компании: мой вольноотпущенник Гермес, родственник по имени Марк Цецилий Метелл и ещё несколько человек, чьи имена я сейчас не помню. Будучи претором и обладателем империя, я путешествовал в те времена с большой помпой, с целой толпой свиты. Я оставил своих ликторов на своей вилле, поскольку в этот день официальные дела были запрещены.
Поездка была приятной, ведь путешествовать по кампанским просторам всегда приятно. Кампания – одна из самых прекрасных земель во всей Италии. Когда-то её безрассудно владела куча кампанцев, самнитов, греков и прочих, пока мы её не завоевали и не поселили там множество добрых, надёжных римских граждан, чтобы те держали туземцев на месте. Со временем мы добрались до храма на берегу прекрасной бухты, откуда открывался прекрасный вид на воду и остров Капреи. В тот момент, когда мы прибыли, из близлежащей гавани вышел флот галер, рассекая воду на веслах, словно водяные сороконожки, добавляя живописности пейзажу, словно ожившая фреска.
Дамы, как обычно, издали восторженные возгласы, когда мы высадились из наших чудовищных транспортных средств. Оглядевшись, я обратил внимание на храм. Он был странным даже для южной Кампании, где поклоняются множеству необычных богов. Его недавно отреставрировали в традиционном греческом стиле, в дорическом, как и большинство греческих храмов в Италии. Но я видел, что он гораздо старше и построен по плану, который я видел только в некоторых очень древних руинах, в основном на территории марсов.
Ещё более странными, чем сам храм, были жрецы, ожидавшие нас. Наверху ступеней стояли шестеро мужчин в белых одеждах с лавровыми венками, явно поклонявшиеся Аполлону и придерживавшиеся вполне традиционных обычаев. Но внизу стояли ещё шестеро в чёрных одеждах: трое мужчин и три женщины. На них были венки из асфоделя, погребального растения, а жрицы держали на поводках несколько чёрных собак.
«Здесь один храм или два?» — спросил я Плотия.
«На самом деле, два. Верхний храм посвящён Аполлону, как видите. Пещера Оракула Мёртвых находится под ним».
«Похоже, это жрецы Гекаты», — сказала Цирцея. «Асфодель — её священный цветок».
«А чёрная сука — её покровительствующее животное», — добавила Антония. Как и многие другие римские аристократки, они слишком много знали о чужеземных культах, особенно о менее уважаемых. Геката имеет фракийское происхождение, хотя в прошлом её широко почитали на юге Италии.
«Как уместно», — сказала Джулия. «И Одиссей, и Эней оба призывали Гекату, прежде чем войти в подземный мир». Она перехватила мой взгляд. «Ну, в конце концов, Эней был предком моей семьи». Иногда я задумывалась о Джулии.
Плотий представил нас. Первосвященника Аполлона звали Эвгеон, а остальных я забыл. Они оказали мне традиционное приветствие, тем более восторженное, что я был римским претором. При этом они не обращали внимания на своих коллег в чёрных мантиях. Казалось, этих людей вообще не существует. Я воздержался от вопросов, предпочитая следовать местным обычаям.
Затем нас провели по храму. Как я и думал, внутреннее убранство храма, с его облицовкой из белого мрамора и новыми дорическими колоннами, казалось гораздо более древним, чем его внешний вид. Внутри было темно, несмотря на слой белой краски, скрывавшей, по всей видимости, более старые росписи и барельефы. Статуя Аполлона была красива, но выглядела неуместно в этом мрачном окружении. Он был изображен в своем редком образе Аполлона Дальнострела, держа у бедра лук с колчаном стрел. Это Аполлон в образе мстителя. Я был уверен, что на его постаменте когда-то стояла одна из старых терракотовых статуй, а может быть, и деревянная. Здесь за много веков до прихода греков со своими изящными божествами обитали грубые италийские боги.
Вернувшись на улицу, мы перешли на другую стоянку, где и была настоящая цель нашего визита. Они стояли там же, где мы их увидели. Никто из них даже не коснулся нижней ступеньки храма. К моему удивлению, первой нас поприветствовала одна из женщин.
«Претор ищет мудрости?» — спросила она странно.
«Ну, у меня уже изрядный запас», — начал я. Джулия ткнула меня локтем в ребра. «Конечно, мне всегда пригодится ещё».
«Претор», сказал Плотий, «это Иола, главная жрица Оракула».
«Оракул — источник всех знаний», — произнесла она тем волнующим и зловещим голосом, которым пользуются религиозные шарлатаны по всему миру.
«Значит, у него есть конкуренты», — заметил я. «Сивиллины книги, разные прорицательницы, разбросанные тут и там…» — Джулия снова толкнула меня локтем.
«Мошенничество», — лаконично ответила Иола.
«Как же так?» — спросил я.
«Они утверждают, что говорят от имени богов. Наш Оракул общается с мёртвыми. Вы когда-нибудь знали бога лично?»
«Ну, они приходили ко мне только во сне», — признался я.
«Но я готов поспорить, что вы знали очень много мертвецов».
«Хм, никогда об этом не думал», — сказал я, смущенный, как всегда, когда какой-нибудь полный сумасшедший применяет здравую логику.
Она кивнула. «Именно так. Пойдём со мной». Она повернулась и повела нас к задней части храма, где собрались остальные жрецы и сучки.
«Почему вход сзади?» — хотел я узнать.
«Встречаться с восходом солнца», — объяснила жрица. «На восходе солнца в день летнего солнцестояния солнце находится точно в центре дверного проёма и светит прямо в шахту».
«Должно быть, впечатляет», — сказал я. Римская религия не придаёт особого значения солнцестояниям и равноденствиям, за исключением праздников, проводимых в их непосредственной близости, например, сатурналий. Возможно, это связано с тем, что до реформы календаря Цезаря было очень сложно предсказать, когда они наступят.
Земля за храмом понижалась, так что вход в пещеру находился в центре невысокого склона. Местность вокруг него буквально заросла растительностью, ассоциирующейся со смертью, похоронами и могилами: асфоделями и болиголовами, миртом, кизилом, высоким кедром и другими, не менее выразительными растениями.
«Это место посадил мрачный садовник», — сказал я.
«Здесь ничего не сажали, претор», — сказала Иола. «Всё как всегда. Всё растёт здесь по воле богов, которым мы служим».
«Не будь таким скептиком, дорогой», — сказала моя всегда поддерживающая жена.
Вход оказался меньше, чем я себе представлял, и не таким суровым. Это был высокий узкий проём, окружённый облицовочными камнями, вырезанными в необычной, архаичной манере, узоры которых напоминали древние фигуры и узоры, которые я видел на штукатурке в храме. Камень был сильно выветрен и покрыт пятнами, и на нём не было никаких надписей на каком-либо языке. Он выглядел старше, чем Lapis Niger, и я подозревал, что он существовал ещё до появления письменности в Италии. Впервые я всерьёз отнёсся к предположению, что это святилище действительно аборигенское. Прямо перед входом, вместо обычного алтаря, стоял широкий каменный стол, уставленный предметами культа: венками из асфоделей, миниатюрными тирсами , или жезлами из кизила, с наконечниками из маленьких сосновых шишек, амулетами с изображением трёхчастного женского лица, шапками из собачьей шкуры и так далее. Там же стояли поднос с чашами и кувшином, вырезанными из дерева и почерневшими от времени.
«Сначала, — сказала Иола, — вы должны очиститься и быть защищены апотропеическими обрядами». Это включало в себя продолжительные песнопения и окуривание благовониями, окропление водой из святого источника, за которыми последовали ещё песнопения, а в завершение — жертвоприношение чёрной собаки. Иола отломила веточку одного из кедров, обмакнула её в собачью кровь и помазала ею наши лбы, ноги и руки.
Всё было очень обыденно. Я надеялся на что-то более экзотическое.
Иола разлила что-то по чашкам из кувшина. Как и всё вокруг, жидкость была чёрной. Я знала, что она ожидает, что мы выпьем эту жидкость. И действительно, каждому из нас вручили по чашке, и мы выжидающе посмотрели. Джулия и другие женщины опрокинули свои, словно никогда не слышали о Сократе. Я с сомнением посмотрела на свою чашку, а мужчины из компании наблюдали за мной.
Некоторое время я раздумывал над тем, чтобы выбросить чашку и вернуться на виллу. Однако я подумал, что это какая-то религиозная шарада, а не заговор с целью убийства. Нельзя убивать того, кого собираешься ограбить. Поэтому я проглотил мерзкую жидкость, и остальные сделали то же самое. Она, как и ожидалось, была горькой, и я почти уверен, что уловил в составе масло полыни.
Нас украсили гирляндами из листьев и амулетами. К счастью, только отпущенники из нашей группы были обязаны носить шапки из собачьей шкуры, что они приняли не очень любезно, особенно Гермес. Он стал заносчивым с тех пор, как я его освободил, так что, возможно, это небольшое унижение пошло ему на пользу.
Один из всё ещё безмолвных жрецов, или аколитов, или кто-то ещё, принёс пылающий факел, а остальные достали откуда-то маленькие факелы и зажгли их. Пламя окрасилось зелёными полосами – я узнал в этом какое-то волшебство: определённые составы меди, смешанные с дровами или любой другой горючей средой, дают зелёное пламя. Факелоносцы в чёрных одеждах вошли в пещеру, и мы последовали за ними.
Моё первое впечатление от пещеры было разочарованием. Во-первых, это была вовсе не естественная пещера, а искусственный туннель, к тому же не очень большой. Свод был настолько низким, что более высоким членам группы приходилось слегка пригибать головы. Она была настолько узкой, что стены касались плеч мужчин. Теснота была довольно гнетущей, хотя, судя по хихиканью за спиной, молодые мужчины и женщины наслаждались этим. Дым факелов, возможно, способствовал беззаботному настроению молодёжи. Помимо едкого запаха меди, я учуял запах горящей конопли. Я встречал это в Египте, и, как известно, это способствует веселью.
Вскоре хихиканье прекратилось, так как все погрузились во всепроникающий мрак. Через каждые несколько шагов в стене была вырублена небольшая ниша, в которой горело пламя маленькой лампы. С этим небольшим светом, добавленным к свету факелов и моему улучшающемуся ночному зрению, я смог различить следы инструментов на стенах. Каждый кусочек этого туннеля был вырублен в цельной скале, и, продвигаясь по спускающемуся проходу, я поражался невероятному количеству труда и времени, которое, должно быть, было потрачено на его вырезание, ведь только один человек мог работать на скале одновременно; возможно, двое, если один работал на корточках, а второй наклонился над ним, стоя. И все же, это казалось неразумным способом прорубить туннель. Небольшая бригада шахтеров могла бы проделать более широкий туннель гораздо быстрее.
И всё же, он был там. Он был высечен с большой тщательностью, стены идеально ровные, пол гладкий и покатый с большой регулярностью. Потолок представлял собой своего рода загадку, поскольку, по-видимому, его скрывала вековая копоть от факелов. Казалось, это скорее работа египтян, чем итальянцев. Мы не халтурим в каменной кладке, о чём свидетельствует замечательная кладка нашей Клоаки Максима, построенной ещё во времена царей в Риме, и до сих пор такой же крепкий и безупречный, как в тот день, когда камни были впервые уложены в ряды. Мы прорезаем целые склоны холмов и прокладываем туннели в горах, чтобы строить дороги и акведуки, но эти проекты разумно планируются и осуществляются в практических целях: для облегчения транспортировки, отвода воды или отвода сточных вод от города.