Некоторое время я стоял в полумраке колоннады, с удовольствием наблюдая за Гермесом, сражающимся с высоким, длинноруким галлом, который счастливо улыбался во время боя, как это обычно делают галлы, даже будучи смертельно раненными. Смотреть на юношу было одно удовольствие – сильный и грациозный, как пантера. Он мог сравниться с кем угодно, кроме этих профессионалов. Галлы сражались весь вечер ради развлечения гостей, и теперь они были расслаблены, почти не вспотели. Вот что делают с мужчиной тренировки целый день, каждый день, исключительно в фехтовании, особенно с прирожденным атлетом и фехтовальщиком, что, в общем-то, характеризует галлов знатного сословия. Наконец, я решил, что побаловал его достаточно. Я вышел из колоннады на свет.

«Гермес!» — рявкнул я своим лучшим парадным голосом.

Он остановился и повернул голову – ошибка, которую профессионал никогда бы не допустил. Длиннорукий галл нанёс ему удар по шлему, который прозвенел, словно молот Вулкана по наковальне, и, должно быть, заставил его увидеть звёзды.

«Пусть это будет тебе уроком!» — крикнул я. «Никогда не спускай глаз с противника, даже когда тебя зовёт покровитель. А теперь перестань устраивать из себя посмешище и приходи ко мне, это твой долг».

Под хриплый смех зрителей и галлов Гермес, изобразив свою лучшую, притворно-смущённую, раскаявшуюся манеру, подошёл к скамье, где оставил свою одежду. Прилично одевшись, он присоединился ко мне в маленьком дворике над бойцовским загоном, где я сидел на краю фонтана.

«Видел бы ты меня раньше, покровитель», — сказал он, не в силах сохранить скромный вид, но сияя от энтузиазма. «Я чуть не победил одного из них! А бригант по имени Исинорикс, или как его там, научил меня самому потрясающему приёму с длинным мечом. Для этого даже щит не нужен…»

«Помолчи, — сказал я. — И принеси мне вина. Я весь вечер рассуждал, а Джулия всё это время не спускала с меня своего орлиного взгляда. Я чувствовал её взгляд на себе даже с той террасы».

«Сейчас же», — сказал он, ухмыляясь. Он хорошо знал своё дело и вернулся через несколько вдохов с серебряным кувшином и двумя серебряными кубками. Сабинилла даже сервировку стола подобрала к тематике вечера. Он налил нам обоим и сел рядом со мной. Он сделал большой глоток, и я схватила его за запястье.

«Пейте медленно. Судя по тому, как вы потеете, это вино ударит вас, как немецкая дубинка. Выпейте воды, чтобы утолить жажду».

«И кто теперь портит нам удовольствие?» — сказал он, а затем добавил: «Извините, я забыл». Он выплеснул осадок из чашки и окунул её в фонтан, из которого текла совершенно пресная, чистая вода, подведенная к скалистому утесу одним лишь богам ведомым путём.

«Я обеспокоен», — сказал я.

«Ты обычно такой. Что на этот раз?»

Сначала я рассказал ему о моём странном разговоре с Флорией и о своих мыслях по этому поводу, как и о мыслях Джулии. Он внимательно слушал, держа рот закрытым, а свои мысли при себе, как я его и учил.

«Ничего не сходится», — сказал я ему. «Ничего не сходится. Либо у нас недостаточно информации, либо мы смотрим на это неправильно. Я рассматриваю всё это со своей собственной точки зрения и опыта, а Джулия — с её философской выучки. Что ты думаешь?» Он помедлил, прежде чем ответить. Гермес большую часть жизни провёл в рабстве и имел взгляды на вещи, которые мы с Джулией, аристократами, никогда не могли разделить.

«Это соперничество между храмами, — наконец сказал он. — Оно длится уже очень давно. Эта схема наживы, возможно, возникла гораздо позже. Десять лет — не такой уж большой срок по меркам. Жрецы Аполлона, возможно, были в этом замешаны. Мы думали, что они не были причастны к делам Оракула, за исключением каких-то долгосрочных усилий по пресечению или уничтожению культа Гекаты. Что, если их убили, чтобы заставить их замолчать, прежде чем они успеют раскрыть свою причастность?»

«Я об этом не подумал», — признался я. «Не знаю почему, ведь у меня есть привычка подозревать всех и во всём».

Он усмехнулся. «Ты становишься медлительным, так поглощен политикой, и общаешься не с теми людьми. Думаю, теперь нам нужно сосредоточиться на том, что знают местные рабы. Предоставьте это мне, я знаю, как с ними разговаривать. Особенно мне хотелось бы найти ту рабыню из храма, о которой говорила Флория».

«Если она вообще существует, — предупредил я. — Эта история может быть полной выдумкой».

Он осторожно отпил. «Думаю, это правда, по крайней мере, большая часть. В этом есть что-то особенное. Утром я начну работать с рабами. Просто сниму тогу и буду бродить вокруг фонтанов и баров, где продают рабов».

«Вы будете использовать любой предлог, чтобы уклониться от исполнения служебных обязанностей».

«А вы бы не стали?»

В этот момент к нам босиком подошла маленькая рабыня. «Претор, моя госпожа и твоя госпожа говорят, что вы должны выйти на террасу, чтобы увидеть это чудеснейшее зрелище».

«Как я мог устоять перед соблазном или приказом?» — спросил я, вставая. Гермес тоже поднялся и пошёл немного скованно, чувствуя свои раны. Девочка повела нас кратчайшим путём на террасу, где компания собралась у перил, выходящих на пылающую вершину скалы.

«Дорогу претору!» — крикнул Гермес, словно он был одним из моих ликторов. Под хмельное веселье мы направились к перилам, где стояли Юлия и Сабинилла с самыми почётными гостями.

«А, вот и ты, претор», — сказала Сабинилла. «Как раз вовремя».

«И очень грубо с вашей стороны бросить нашу хозяйку и ее гостей в разгар вечерних развлечений», — сказала Джулия, бросая испепеляющий взгляд то на меня, то на Гермеса.

«Долг зовёт, дорогая. Римлянин, служащий Сенату и народу, никогда не должен пренебрегать своим долгом». Это вызвало пьяный смех у стоявших рядом гостей. Юлия и сама выпила лишнего, иначе бы она не стала ругать своего высокомерного мужа-претора перед всеми. Сабинилла захлопала в ладоши, привлекая внимание, а может быть, и чтобы предотвратить неподобающую сцену.

«Смотрите все!» – дала она знак музыканту, и тот издал серию пронзительных звуков на своей двойной волынке. Особенность волынок в том, что их можно услышать на большем расстоянии, чем трубу, и они отчётливо слышны даже на фоне громких звуков, например, во время битвы.

Все взгляды обратились к костру на вершине скалы напротив нас. Он догорел, ведь сосна горит очень жарко, но очень быстро. Теперь там была огромная куча тлеющих углей, из которой время от времени вырывались языки пламени. По сигналу из труб мы услышали стон, скрежет, царапанье. Я не мог понять его происхождения, пока куча углей не начала подниматься и громоздиться в центре, словно ожила. Толпа ахнула, словно увидела какое-то сверхъестественное явление. Я и сам немного испугался, хотя совершенно свободен от суеверий.

Затем мы увидели две упряжки волов по обе стороны от углей, и я понял. Они тащили огромный скребок, похожий на тот, что используют для выравнивания дорог и площадок под строительство. Кажется, это называется грейдером или что-то в этом роде. В любом случае, на этот раз один из них использовался, чтобы тащить гигантскую кучу угля к обрыву. Угли продолжали подниматься всё выше, пока внезапно передний край не достиг края обрыва, который к этому часу стал практически невидимым, превратившись в черноту с едва заметной массой кипящей белизны у основания, там, где волны разбивались о скалы.

Все ахнули, почти ошеломлённые, когда угли посыпались со скалы. Они образовали огромный каскад сияющего света, словно огненный водопад. Из углей снова вырвались языки пламени, и в одно мгновение от скалы до прибоя протянулась сплошная, широкая полоса живого огня. Когда угли упали в воду, раздался шипящий звук, словно тысячи драконов проснулись и разгневались. Пар клубами поднимался вверх, образуя облако, в котором мог бы укрыться сам Юпитер. Он струился над нами странной, тёплой влагой, подсвеченной изнутри, так что облако светилось оранжевым.

Затем последний уголь упал, свет и шипение померкли, облако рассеялось, и мы все стояли, ошеломлённые, и от произошедшего не осталось и следа. Из всех горл, включая моё, вырвался долгий, сдержанный вздох, и я повернулся к хозяйке. Она посмотрела на меня с почти безумным нетерпением.

«Это самое захватывающее зрелище, которое я когда-либо видел в своей жизни», — сказал я ей.

Она улыбнулась с неистовым облегчением и подала знак музыкантам. Они заиграли, словно вечер только начинался, но, очевидно, он уже подходил к концу. Ничто не могло превзойти то, что мы только что видели. Все собирались расходиться по домам, но я был старшим, и все ждали моего ухода, а затем остальные уходили по рангу.

Мы с Джулией самым восторженным образом попрощались с хозяйкой и сказали ей, что нам просто необходимо удалиться в свои покои, потому что завтра у меня целый день в суде. Вечер выдался поистине необыкновенным. Под громкие ритуальные прощания остальных гостей мы удалились.

В наших роскошных покоях Джулия сказала: «Сабинилла сегодня самая счастливая женщина в Кампании. Это, должно быть, стоило ей целое состояние, но её положение обеспечено. Это навело меня на некоторые мысли о том, как устроить приём, когда ты станешь консулом, а мы вернёмся в Рим».

«Я этого и боялся. К сожалению, в Риме нет хороших скал».

Она задумалась об этом, пока её дочь укладывала волосы перед сном. «Как думаешь, мы сможем построить такую? Башню высотой около четырёхсот футов можно построить. Её можно построить в долине Мурсии, и люди могли бы собираться на вершине Авентина и смотреть».

«Спокойной ночи, дорогая», — сказал я, выходя в гостиную, примыкавшую к нашей спальне. Она, конечно, шутила, но с Джулией я никогда не был уверен. Я позвал Гермеса, и он вошёл, походкой восьмидесятилетнего. Синяки на нём были уже в полном расцвете, и он морщился при каждом шаге.

«Завтра днём, после суда, — сказал я ему, — мы пойдём в городскую палестру. Я хочу, чтобы ты научил меня этому приёму с длинным мечом».

7

Два дня спустя мы вернулись в штаб-квартиру моего храма. На этот раз толпа, казалось, не увеличилась, но и не уменьшилась. Я узнал ещё кое-что. Все пришли сюда не ради праздничной атмосферы. Время было неспокойное, все были на нервах из-за возможной гражданской войны, и все оракулы, как традиционные, так и импровизированные, процветали. Люди нервно спрашивали их о том, что грядёт и переживут ли они это. Или как извлечь выгоду из грядущих несчастий всех остальных, что всегда было предметом всеобщего внимания.

Я только-только устраивался в своём курульном кресле, готовясь начать дневные заседания, как случилось нечто совершенно неожиданное. Толпа затихла. Эта беспрецедентная тишина привлекла моё внимание. По дороге к северу доносилось какое-то движение. Похоже, толпа шла пешком, некоторые ехали верхом. Я не видел блеска начищенных доспехов или штандартов, но вид у всего был определённо военный.

«Что это вообще такое?» — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь. «Неужели у меня никогда не будет спокойного дня суда?»

Всего несколько мгновений спустя процессия начала двигаться в город, который стал моим маленьким городком. Первыми, к моему невыразимому разочарованию, прибыли двенадцать ликторов, выстроившихся в две колонны. Двенадцать ликторов полагается только консулу. Или проконсулу. Консулы были в Риме и не хотели уезжать в столь смутные времена. А в Италии действовал только один проконсул.

И действительно, чуть позже въехал не кто иной, как сам Гней Помпей Магнус. Мои ликторы склонили фасции в знак приветствия вышестоящему магистрату. Мне же пришлось встать и спуститься по ступеням помоста, чтобы поприветствовать его.

«Приветствую тебя, проконсул», – сказал я, глядя на толпу. «Что привело достопочтенного Помпея ко мне? Должно быть, требования должности требуют твоего пребывания на севере».

Он смотрел на меня сверху вниз со своего высокого коня. Смотреть на людей сверху вниз у него получалось хорошо, ведь у него был большой опыт. «Конечно, стоило бы, но, похоже, кое-что здесь требует моего внимания. Почему же дело об убийстве священников до сих пор не раскрыто?»

Я сдержался. В конце концов, он же великий Помпей. «Может быть, ты спешишься, и мы обсудим это в более спокойной обстановке».

«Очень хорошо». Он с трудом поднялся с седла – и «с трудом» было самым подходящим словом. Некогда суровый, воинственный Помпей за долгие годы мира стал мягким и тучным. Даже от этого усилия он задыхался, и помощникам пришлось поддерживать его, чтобы он не упал. Это развеяло последние остатки неуверенности, которые я лелеял в отношении исхода поединка между Помпеем и Цезарем. Схватки не будет.

Мы поднялись по ступеням храма и сели в тени портика, пока рабы быстро и бесшумно приносили стол, кувшины с вином и водой, а также блюда с едой.

Помпей сделал большой глоток разбавленного вина, и я сделал то же самое, только с меньшим количеством воды. «Итак, Метелл, почему же это дело не решено?»

«По какому праву вы это спрашиваете?»

«Властью проконсула, клянусь Геркулесом!» — почти кричал он.

Я сохранял восхитительное спокойствие. «Вы — проконсул в Испании . Здесь, в Италии, вы надзираете за поставками зерна. Это важная и ответственная должность, но её обязанности административные, а не военные и не судебные. Я же — претор-перегрин, обладающий империем и полномочиями рассматривать дела, связанные с иностранцами, по всей Италии».

Он отбросил бахвальство и лукаво ухмыльнулся. «Тогда почему вы ввязались в это дело, в котором, насколько я понимаю, нет иностранцев? Почему бы не предоставить это местным властям?»

Он меня там застал. «Потому что я хочу этого, как и вы, делать всё, что хотите, независимо от правил, установленных Сенатом и законодателями».

Он коротко рассмеялся. «Это говорит как истинный Метелл. Вы, без сомнения, высокомерны». Он наклонился ближе. «Послушайте, Деций Цецилий. Мне нужно побыстрее решить этот вопрос. Скоро я буду по уши в войне с Цезарем, и мне не нужны никакие отвлекающие факторы здесь, на юге».