«Сергий был преноменом или номеном?» — спросил я его. В нашем поколении имя Сегий использовалось только как номен, но в далеком прошлом оно было преноменом.

«Это был преномен. Педарии никогда не были связаны с родом Сергиев», – сообщил нам Корд. «В какой-то момент истории, примерно во время Первой Пунической войны, Педарии пострадали от серии катастроф. Их земли были затоплены, погибло много скота. Затем, во время эпидемии, охватившей большую часть Италии, их округ особенно сильно пострадал, и многие члены семьи погибли вместе со своими рабами и крестьянами-арендаторами. В те времена сенаторские семьи были далеко не так богаты, как сейчас. Выжившие продали свои земли и перебрались на юг, в земли дальних родственников. Здесь они жили скромно и пользовались уважением благодаря своему статусу патрициев, но они так и не вернулись в Рим, где когда-то были великими».

«Как римляне среди греков и кампанцев, — сказал я, — их положение должно было быть шатким».

«Хотя, будучи римлянами, они не принимали участия в местных конфликтах, — сказал Кордус, — и, жертвуя на строительство храма, как только у них появлялись излишки богатства, они приобретали статус местных покровителей, хотя есть и гораздо более богатые семьи».

«Мне придётся встретиться с главами семейств, — сказал я. — Интересно, почему они не представились раньше? Обычно все самые видные люди представляются римскому претору по его прибытии».

«Возможно, — предположила Джулия, — они стесняются показываться на людях, ведь с тех пор, как их семья вышла из героического рода, они стали такими скромными».

«Возможно», — сказал я. «Но они больше не будут прятаться. Я хочу их увидеть». Мне пришла в голову ещё одна мысль. «Кордус, вчера мы с молодым Веспилло посетили предполагаемый мундус на территории Порции. Ты что-нибудь о нём знаешь?»

«Это один из нескольких подобных городов поблизости. Я полагаю, что он самый большой и самый старый. Согласно местной легенде, Байос, кормчий Одиссея, спустился в него, чтобы посетить подземный мир и спросить тень царя Агамемнона, стоит ли ему основать свой город поблизости, — но вы уже знаете, что я думаю о подобных легендах».

«Не говоря уже о том, что подземный мир совсем близко. Я бросил туда камень и услышал удар буквально через несколько мгновений. Рядом был алтарь, и кто-то оставил обычные подношения: хлеб и вино, а также несколько маленьких стрел. Это вам о чём-нибудь говорит?»

«Стрелы?» Он задумался на мгновение. «Это очень странно, и я как раз думал об этом».

«Ты это сделал?» — спросил я удивленно.

«Да. Видите ли, в нашем храме Аполлона он изображён с луком и стрелами».

«Аполлон Дальнобойщик», — сказал я, — «каким его описывают в « Илиаде» и в других местах, например, в истории, в которой он и его сестра убили детей Ниобы».

«Именно. Что ж, каждый год на празднике Аполлона среди подношений богу есть и маленькие стрелы, хотя просители обычно приносят их после наступления темноты».

«Почему?» — спросил я. «Аполлон — солнечное божество, и его жертвоприношения всегда совершаются днём».

«Потому что Аполлон Лука — это бог в ипостаси мстителя. Стрелы означают, что проситель просит его помочь отомстить своим врагам».

«Довольно интересно», — сказал я. Похоже, мне никак не удавалось уберечь богов от моего расследования.

«Кордус», — сказала Джулия. «Ты сказал, что думал именно об этом. Почему?»

«Потому что меня поразило странное совпадение имён. Помните греческое имя Аполлона Дальнострела?»

Я подумал об этом. «Да ведь это же…» И тут меня осенило. «Это же Аполлон Гекатебилос ».

«Точно. Я уверен, что это просто совпадение звуков, но первые три слога когномена образуют имя богини храма внизу».

«Может ли это иметь какое-то отношение к соперничеству между храмами?» — спросил я.

«Возможно, хотя я затрудняюсь объяснить почему. Путаница в именах богов не редкость, что иногда приводит к изменению форм поклонения им».

«Интересно, — сказала Джулия. — Можете привести пример?»

«Ну, есть пример бога Плутоса, с древнейших времён почитаемого как бог богатства. Люди путали его имя с Плутоном, римским богом подземного мира, которого мы отождествляем с греческим Аидом. В результате большинство людей считают Плутона богом богатства, что совершенно не соответствовало его изначальной роли».

«Меня интригует, — сказал я, — то, что вы упомянули на нашей предыдущей встрече: Геката не является божеством-оракулом. А вот Аполлон — да. Более того, самые известные оракулы — Дельфийский, Кумский, Додонский и другие — являются жрицами Аполлона. Может быть, это и стало причиной этой вражды? Считают ли почитатели Аполлона почитателей Гекаты узурпаторами функций своего бога?»

«Может быть, они воспользовались тем, что местные жители путают эти два названия?» — вставила Джулия.

Кордус кивнул. «Вполне возможно».

«Но, — сказал Гитиадас, — этот конфликт длится уже много веков. Почему же эти многочисленные убийства произошли именно сейчас?»

«Вот в чём вопрос, — согласился я, — и это наводит меня на мысль, что эти убийства имеют мало или вообще никакого отношения к древней вражде между странно расположенными друг над другом храмами-соперниками. Думаю, это нечто локальное, сиюминутное и, скорее всего, основанное на чём-то обыденном, например, на деньгах».

«Это было бы обидно», — сказала Джулия.

«В наше время мы видели множество убийств, — сказал я ей. — Были ли хоть в одном из них мотивы возвышенного характера? Это всегда политика, власть, ревность, оскорбление чести или деньги. Обычно деньги. Мужчины редко ставят свою честь или целомудрие жён выше кошелька».

«Мой муж — циник, если можно так выразиться, у него вообще есть философия», — прокомментировала Джулия.

«Сомнение в человеческих мотивах — одна из основ кинической философии», — сказал Гитиадас. «Или, вернее, сомнение в человеческих мотивах, как они сформулированы … Диоген говорил, что когда человек утверждает, что делает что-то из чести, патриотизма, любви к ближнему или по любой другой возвышенной причине, можно быть уверенным, что истинный мотив — нечто низменное и ничтожное. Это вполне респектабельная философская предпосылка, и чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь в её истинности».

— Увы, это так, — согласился Кордус.

«Это потому, что вы все мужчины», — сообщила нам Джулия. «Мужчины с возрастом становятся мудрее, но всю жизнь продолжают вести себя как мальчишки».

«Моя жена не в восторге от мужского пола, — сказал я им. — Её дядя Гай Юлий, конечно, всегда был исключением».

«Для таких людей всегда нужно делать исключение», — сказал Гитиадас, улыбаясь.

«Мой муж испытывает безрассудное недоверие к Цезарю. Он подозревает в нём диктаторские амбиции, подобные Сулле. Это довольно глупо. Его пример Диогена — это хитрый способ усомниться в честности великого человека».

Мы вступали на опасную почву. «Но, возвращаясь к вопросу о храме и его уничтоженном клире, есть история девушки, Гипатии. Мне очевидно, что её убили за то, что она принимала какое-то участие в убийстве жрецов. Её подталкивали рассказать мне о том, что она сделала, но кто-то подумал, что она расскажет больше, и её заставили замолчать».

«Что она могла знать?» — задавалась вопросом Джулия.

«Во-первых, — сказал я, — личность убийцы, вероятно, также является тем, кто подговорил её принять участие в убийстве. Похоже, это был человек, которому она доверяла».

«Может быть, любовник?» — спросила Джулия. «В конце концов, она была беременна». Это стало новостью для наших гостей, и Джулия объяснила.

«Это добавляет ещё одно измерение», — сказал Гитиадас. «Теперь есть простор для ревности, любви, предательства, измены и множества других мотивов. Вам следовало бы пригласить драматурга. Уверен, он разбирается в сердечных делах гораздо лучше, чем запылившиеся философы и историки».

«Только ещё больше усложняет ситуацию», — проворчал я. «Как будто в этом деле и так их мало».

6

На следующий день я повёл свой прогулочный двор в Стабии. Это ещё один из очаровательных городов на берегу залива, с чудесным климатом и видами, достойными восхищения богов. Часть пути дорога вела по вершине отвесной скалы, заставляя дам из компании (да, дамы снова были среди нас) вскрикивать от страха и притворяться, что падают в обморок. Мы же, мужчины, выглядели стоически.

Город был основан осками, но примерно за сорок лет до этого они выбрали не ту сторону в Союзнической войне и подняли восстание против Рима – решение, которое, как известно, было неудачным для любого города, но особенно безрассудным для такого крошечного курорта, как Стабии. В результате Сулла разрушил город, а его место отдал ноцерийцам, сохранившим верность. Они заселили и отстроили город заново, и теперь он снова стал популярным курортом, а центром городского плана стали целебные источники, а не привычный форум или храмовый комплекс.

Когда мы приближались к городу, к нашей компании присоединились богато украшенные носилки, которые несли галлы с витыми ожерельями, характерными для этой расы, их светлые волосы и усы были уложены одинаково. Когда носилки приблизились к моему седлу, рука с позолоченными ногтями откинула занавеску. «Претор! Ты должен был сказать мне, что посетишь мой город». Это была Сабинилла. На этот раз на ней был рыжий парик, дополнявший её зелёное платье.

«Я знал, что вы будете настаивать на том, чтобы я остановился у вас дома, и у меня нет желания навязывать вам вечеринку такого масштаба, когда в городе есть вполне приличная официальная резиденция».

«Чепуха! Я настаиваю , чтобы ты остался со мной! Уверен, я не настолько беден, чтобы не иметь возможности достойно развлечь свиту претора. Я буду оскорблен, если ты откажешься».

«В таком случае, как я могу сказать «нет»? Дай моему вольноотпущеннику дорогу к тебе домой, и я присоединюсь к тебе, как только закончу дела на сегодня». Она была вне себя от радости, или же, по крайней мере, старалась это изобразить. Я действительно не сообщал ей, что еду в Стабии именно по этой причине. Я знал, что она постарается превзойти всех, кто принимал меня в щедрости своего гостеприимства. В другое время это было бы мне вполне по душе, но теперь моё приятное пребывание в Кампании стало серьёзным, и мне не хотелось больше отвлекаться. Я велел Гермесу устроить компанию на вилле Сабиниллы, пока я пойду на переговоры с городскими властями.

«Не унывайте, — посоветовал он мне. — Бывают судьбы и похуже, чем быть запойным до смерти».

С несколькими помощниками и в сопровождении шести ликторов я въехал в прекрасный город, где меня, как обычно, встретили хоры детей и девушек в белых платьях, усыпавших мой путь лепестками цветов, и местные поэты, читавшие панегирики, сочинённые в мою честь. По крайней мере, мне кажется, это были панегирики. Я никогда не понимал разницы между панегириком и одой. Что ж, пока это не панегирик, мне не на что жаловаться.

Городская администрация располагалась в храме Посейдона, самом красивом в Стабиях. Город расположен на берегу моря, поэтому бог моря, естественно, пользуется там большим уважением. Кроме того, этот регион очень подвержен землетрясениям, а Посейдон – бог землетрясений. Более того, местные жители почитают Посейдона как покровителя термальных источников, поэтому он пользуется тройным почитанием.

Конечно же, меня повели посмотреть на статую бога – потрясающую бронзовую работу скульптора Этеокла, лишь немного больше натуральной величины, и в необычной позе: он стоял, вытянув левую руку вперёд, словно метатель копья, а правую откинув назад, балансируя трезубцем, словно для отливки. Его волосы и борода были покрыты синей эмалью – такого я никогда раньше не видел у статуй, поскольку краска использовалась чаще. Глаза и зубы тоже были покрыты эмалью, а не слоновой костью и серебром, как это обычно бывает. Всё в статуе было изысканным, и я не скупился на похвалы. Поездка стоила того, чтобы увидеть статую.

Мы удалились в офис и позаботились об условиях: месте проведения утреннего заседания суда, составе присутствующих должностных лиц и порядке слушания дел, которые будут представлены.

«Будут ли какие-то особые осложнения в каком-либо из этих случаев?» — спросил я. «Сейчас я не настроен на неприятные сюрпризы».

«Всё очень просто, претор», — сказал городской претор, чиновник, не имевший ни империя, ни широких полномочий римского претора. Поскольку местные жители имели полное гражданство, его решения можно было обжаловать в римском суде. Обычно это было неразумно, поскольку римские магистраты ненавидели, когда их дела загромождали мелкие жалобы провинциалов. Только тот, кто мог дать солидную взятку, осмеливался попробовать.

Уладив эти мелочи, я решил прогуляться и осмотреть город. Я отпустил ликторов, сказав, что встречу их на вилле Сабиниллы. Они запротестовали, заявив, что претору недостойно выходить из дома без сопровождения. Я сказал им, что у меня есть империй и я могу делать всё, что захочу. Я сменил свою тогу-претексту с пурпурной каймой на простую белую и велел им убираться.

Я смертельно устал от того, что за мной каждую минуту бодрствования следовала свита. Я тосковал по тем дням, когда я был безымянным гражданином, которого мало кто знал, и мог бродить по округе и влипать в неприятности, когда мне вздумается. Именно за такие ребяческие мысли Джулия меня вечно ругала. Но она была права. Мы, мужчины, учимся лишь притворяться зрелыми и мудрыми. В душе мы – вечные подростки, беспечные и безрассудные. Ну и что с того? Мне это нравилось.

Конечно, не то чтобы я был совсем уж беспечным. Кинжал и цест были спрятаны у меня на обычном месте под туникой. Честно говоря, я почти надеялся на драку. Я уже несколько месяцев не дрался по-настоящему и чувствовал, что теряю форму. Не драка, конечно, серьёзная, так, немного кулаками помахал и скамейкой побросал, чтобы разжечь кровь.

К сожалению, Стабии оказались тихим, спокойным городком, полным богатых гостей, приезжающих исцелиться в горячих источниках, и торговцев, готовых удовлетворить их нужды и избавить от лишних денег. Я зашёл в несколько второсортных матросских кабаков, но там ничего не было, кроме плохого вина. Матросы пили, бросали кости и обменивались именами особенно искусных проституток, но это всё. Через некоторое время я покинул причал и вернулся в город.