«Думаю, это просто старый колодец, — сказал Порсия. — Должно быть, он пересох и был заброшен».

«Ужасно широкий для колодца», — сказал Веспилло.

«Священный колодец привлекает больше внимания, чем обычный», – заметил я. «У нас в Риме не один такой же изысканный, как этот». Я огляделся и нашёл чёрный камень с зелёными прожилками размером с мой кулак. Я бросил его туда и через несколько мгновений был вознаграждён громким стуком .

«Видишь?» — сказала Порция. «Сухой».

«Похоже, так оно и есть. Сообщали ли гости старого крестьянина о каких-либо необычных результатах своих визитов сюда?»

«Нет, я о таком не слышал. Это мундус , а не оракул. Думаю, они просто оставляли подношения, молитвы и добрые пожелания своим усопшим».

Я был несколько разочарован и недоволен, и, когда мы проходили мимо маленького алтаря по пути обратно к нашим носилкам, я задавался вопросом, почему люди оставили там стрелы.

5

На завтрак мы подавали вишни в сливках к свежему горячему хлебу, на котором я настаивал каждое утро. Вишня появилась в Италии всего около семнадцати лет назад и всё ещё была экзотикой и своего рода роскошью. Лукулл привёз вишнёвые деревья из Азии в качестве триумфальной добычи после побед над Митридатом и Тиграном. Он разбил роскошный сад и предлагал саженцы и черенки по символической цене.

Юлия доела блюдо и заказала ещё. «Даже когда люди забудут, кто такой Митридат, — мечтательно сказала она, — они будут восхвалять Лукулла за дар вишен». Она страстно любила эти маленькие фрукты и держала повара, чьей единственной обязанностью было придумывать новые способы их приготовления и подачи.

«Достойное достижение», — признал я. «Мне не повезло вести кампанию в местах, уже хорошо облюбованных, или же не представляющих никакой кулинарной ценности. Британия — это просто Галлия, только холоднее, а германцы едят только мясо». Эти два места были единственными, которые я посетил до прибытия большинства римлян. Египет, Кипр и остальные были избитыми территориями, где мы уже разграбили всё, что могло пригодиться.

Вместе со второй порцией Джулия получила письмо. Она открыла его и прочитала, закидывая вишни в рот. Как обычно, она не торопилась. От дяди Юлиуса она научилась полезному навыку чтения про себя, который я так и не освоила до конца. Я обмакнула горячий хлеб в горшочек с мёдом и стала ждать, зная, что торопить её бесполезно. По её пристальному вниманию я поняла, что это что-то важное. Меня раздражало, а ей нравилось заставлять меня ждать.

«Ну и от кого же это?» — наконец спросил я.

«Это от моей тёти Атии». Эта женщина была племянницей Юлия Цезаря, замужем за Гаем Октавием, проконсулом Македонии, умершим около восьми лет назад. Октавий был тем, кого мы называем novus homo, «новым человеком», то есть первым из своей семьи, достигшим курульного звания в Риме. После его смерти она вышла замуж за весьма знатного Луция Марция Филиппа.

«Ну и что она говорит?»

Она рассказала мне, что юный Октавиус — любимец публики. Вы помните, как он произносил траурную речь на похоронах своей бабушки в прошлом году. Все были поражены, что такой юный мальчик может говорить с таким достоинством и красноречием.

«Я помню это событие». Я присутствовал на похоронах, поскольку нас связывали семейные связи, но был занят политическими дебатами в поддержку должности претора и мало слушал ораторов.

«Атия намекает, что Цезарь, возможно, захочет усыновить юного Октавия».

Я чуть не подавился вишенкой. Неудивительно, что Цезарь захотел усыновить ребёнка. Он был известен своим бесплодием, несмотря на многочисленные браки и бесчисленные любовные связи. Смерть его единственной, любимой дочери опустошила его и оборвала последнюю связь с её мужем, Помпеем. Но маленький Октавий?

«Зачем Цезарю усыновлять этого мерзкого маленького ребенка?» — воскликнул я.

«Он принадлежит к самому знатному роду, по крайней мере, по материнской линии, — сказала Юлия. — Цезарь провёл с ним много времени и, несомненно, впечатлён его умом и потенциалом».

«Потом он теряет хватку. Есть много других, у кого есть родственные связи, и кто лучше подходит для усыновления. Даже Брут, каким бы скучным он ни был».

«Ты считаешь его скучным только потому, что он серьёзно изучает философию. Знаешь, что я думаю? Мне кажется, ты втайне вообразил, что Цезарь может оказать тебе благосклонность».

«Я!» — пробормотал я.

«Признайтесь! Вы были с ним близки, вы женаты на его племяннице, вы были его ближайшим доверенным лицом в Галлии, вы практически сами написали его рассказ о Галльской войне».

«Я была почётным секретарём, переписывающим его жалкие каракули во что-то читабельное. В лучшем случае я его забавляла, что не очень-то подходит для усыновления. К тому же, он всего на десять лет старше меня».

Это бессмысленное возражение. Мужчины усыновляют сыновей старше себя по веским политическим причинам. Клодий, например, был патрицием. Он хотел баллотироваться на должность народного трибуна, которая была запрещена для патрициев. Поэтому он сам усыновил себя в плебейскую семью, причём его приёмным отцом был мужчина его возраста.

«Это конкретное принятие встретило значительное сопротивление со стороны сената».

«Признаю, это был крайний случай. Но это имело место, и усыновление юного Октавия Юлием Цезарем имеет гораздо больше политического смысла».

«Наверное», — вздохнул я, уже не особо интересуясь. «В конце концов, что тут наследовать? Он же не передаёт свои должности, которые нужно завоевать политическим путём. Он сколотил солидное состояние там, где раньше был в долгах, это уже кое-что. Кроме того, есть престиж очень древнего патрицианского имени. По крайней мере, его будут выдвигать на какие-нибудь жреческие должности».

«Деций, зависть тебе не к лицу».

«Зависть? Откуда это взялось?» Однако она больше ничего не сказала, за что я был благодарен.

В то утро я вершил суд. Обычно я бы заседал в одном из близлежащих городов, но, похоже, сельская местность пришла ко мне, поэтому я разместил свой временный трибунал на месте храма. Поскольку там стало шумно, как на греческих похоронах, я приказал ликторам призвать к тишине. Когда шум немного стих, я обратился к толпе.

«Сегодня не праздничный день, что бы ни думали здесь люди. Это день официальных дел. Я не буду пресекать ваши действия, но настаиваю на соблюдении приличий и тишине. Любое шумное поведение будет оштрафовано на большой штраф». Угроза расправе с кошельком обычно более эффективна, чем угроза расправе с его телом. Всё стихло, и я продолжил то, что было почти рутинным судебным заседанием: сирийский торговец обвинялся в продаже низкокачественного красителя под видом чистого мурекса (дело было прекращено за отсутствием доказательств); критский работорговец, обвинивший своего коллегу-гражданина в хищении (я приговорил этого гражданина к продаже в рабство и хотел бы поступить с критянином так же).

Я уже собирался объявить перерыв, когда увидел странную группу мужчин, направляющихся к моей трибуне. Их было около дюжины, все в тогах, некоторые с сенаторскими нашивками на туниках, несколько человек в красных сандалиях с застёжкой на лодыжке в виде полумесяца патриция цвета слоновой кости. В первых рядах шёл босиком мужчина. На нём даже не было туники, только старомодная тога, обёрнутая вокруг его коренастого, мускулистого тела.

Я закрыл глаза и застонал. «Боги покинули меня. Катон здесь».

«Ты забыл принести жертву?» — спросил Гермес.

«Это, должно быть, было оскорблением посерьезнее». Марк Порций Катон был моим наименее любимым сенатором и почти наименее любимым римлянином после смерти Клодия. Его постоянно сопровождали те, кого мы стали называть «катонианцами»: люди, восхищавшиеся или открыто заявлявшие об восхищении резким, колким стилем Катона. Большинство из них просто искали повод для грубости.

«Привет, претор!» — крикнул Катон, отдавая честь. Он всегда был ярым сторонником почестей, подобающих государственной службе.

«И тебе хорошего дня, Марк Порций. Думаю, пора сделать перерыв на обед. Присоединишься ко мне?» Мой обед уже был накрыт под навесом неподалёку. У претора обычно бывают гости, так что на столах всегда хватало еды как минимум на двадцать человек. Как только я покинул подиум, ярмарка снова загудела вовсю.

«Не ожидал вас здесь увидеть», — сказал я, когда мы расселись. Диваны для такого неформального обеда не предусмотрены.

«Я не ожидал увидеть вас председательствующим на сельской ярмарке».

«Иногда такое случается. Ты едешь на Сицилию?» Он служил претором несколько лет назад, во время консульства Домиция и Клавдия.

«Не раньше выборов. Меня послали разобраться с землями Кампании».

«Удачи», — сказал я. «Сколько я помню, никто не мог разобраться с этим бардаком. Слишком много противоречивых интересов».

«Единственные конфликты — это конфликты жадности», — сказал он, взяв у слуги кубок, осушив его залпом и протянув ему ещё. «И, возможно, это больше не будет проблемой. Помпей хочет, чтобы на этой земле поселились его ветераны, а сенат рассчитывает, что Помпей спасёт их от Цезаря. Он, вероятно, добьётся своего».

«Что на этот раз вызвало у них панику?» — спросил я.

«Цезарь хочет баллотироваться на пост консула заочно».

«Я всё об этом знаю. Почему бы ему не позволить?»

«Это попирает все традиционные законы!» — рявкнул Катон. «Со времён Ромула любой человек на иностранной службе, желающий баллотироваться в консулы, должен был вернуться в Рим, чтобы баллотироваться». Его псевдо-Катон согласно прорычал. Рычать они умели.

«Не повредит ли мне немного обойти закон, хотя бы один раз?» — спросил я, зная, как это его разозлит.

«Закон не поддаётся гибке и подгонке под обстоятельства. Кто знает, чем это может закончиться!»

«Этот курс может закончиться гражданской войной», — заметил я.

«Ну и что?» — сказал один из его подхалимов. «Помпей — величайший полководец в мире, а его солдаты — самые многочисленные и самые верные. Он раздавит Цезаря, как комара».

«Помпей давно не воевал, — сказал я. — Его солдаты жили спокойно, в то время как солдаты Цезаря сражались почти непрерывно уже восемь лет. Согласен, это будет не очень-то напряжённо».

«Время позаботиться о войне, если она разразится», — сказал Катон. «У меня есть для тебя ещё одно сообщение. Помпей хочет, чтобы дело, которое тревожит округ, было улажено как можно скорее».

«О?» — спросил я. «И имеет ли проконсул испанских провинций какую-либо власть над претором-перегрином ?» Я понял, что у Помпея были шпионы в этих краях, и у них были быстрые кони, если он следил за местными событиями почти в режиме реального времени. В то время, когда он был проконсулом испанских провинций, сенат разрешил ему управлять этими провинциями через своих легатов, пока он оставался в Италии, чтобы контролировать поставки зерна. Его проконсульский статус запрещал ему въезжать в Рим, поэтому он жил на вилле к югу от города.

«У него есть корыстные интересы в южной Кампании, — сказал Катон. — У него в этом регионе обширная клиентура , и он не хочет, чтобы что-либо нарушало здесь мир».

«Вот именно?» — спросил я, чувствуя, как краснею. Или, может быть, это просто вино. «Куча мёртвых священников не должна его волновать».

«О, но он находит это крайне тревожным. Этот храм был лично одарён Помпеем. Значит, эти жрецы — его клиенты».

Я поймал себя на том, что глупо разинул рот, и быстро засунул в рот инжир, чтобы хоть чем-то занять его. Затем я запил его неразбавленным вином и сказал как можно тише: «Почему я об этом не слышал? Жрецы никогда не упоминали об этом. Я не вижу имени Помпея, выгравированного на фронтоне».

«Гнею Помпею Магнусу, — сказал Катон, придав этому почётному титулу саркастический оттенок, — незачем возвеличивать своё имя таким пустячным поступком. Он построил целые города и храмы размером со стадион». Он протянул чашу за добавкой. Катон тоже был сторонником неразбавленного вина, пожалуй, единственного, который мы разделяли. «Этот храм на протяжении поколений находился под покровительством Педариев, очень древнего патрицианского рода».

«Педарии?» — спросил я. «Я не генеалог, но, кажется, этот род вымер ещё до того, как Ганнибал научился пользоваться стрекалом для слонов». Я лишь смутно помнил это название, по каким-то стихотворениям о начале Республики.

«Они очень знатны, — сказал Катон, — но давно впали в нищету и не в состоянии поддерживать сенаторские претензии».

«Значит, Помпей имеет в этом деле свою долю?» — я подавил стон. — «Сейчас ты мне скажешь, что семья Цезаря пожертвовала землю или заплатила за статую».

«Э? Почему я должен так говорить?»

«Неважно. Ты и так достаточно усложнил мне жизнь, спасибо».

«Иногда ты говоришь бессмысленно, Метелл».

Тем же вечером Катон и его приближенные отправились в Кумы, которые он выбрал в качестве штаб-квартиры своей миссии. Капуя была гораздо более крупным городом и находилась ближе к Риму, но он считал, что там слишком много раздиралось фракциями и слишком много было власти крупных римских землевладельцев. Как бы ему ни не хватало (а его не хватало), Катон обладал здравым политическим чутьём.

В тот вечер я пригласил историка Луция Корда на ужин. Поскольку я не хотел, чтобы разговор затмевали политические и социальные разговоры, за столом остались только Юлия, Гермес и философ Гитиад. Я уже оценил его острый ум. Пятеро – почти скандально малое число участников ужина для столь важного человека, но я считал это всего лишь продолжением своего рабочего дня.

После первых блюд и короткого разговора я перешёл к делу. «Луций Корд, что ты можешь рассказать нам о Педариях? Когда-то они были влиятельным народом в Риме, но я думал, что давно вымерли. Сегодня я узнал, что некоторые из них всё ещё живут здесь и покровительствуют храму Аполлона». Я уже рассказал Юлии о том, что мне поведал Катон.

«А, Педарии», — сказал Корд. «На самом деле, это имя всплыло в моих недавних исследованиях по вашему поручению, претор. Кажется, некий Сергий Педарий, полулегендарный персонаж, был соратником Брута, первого консула после изгнания этрусских царей из Рима. Этот род пользовался известностью в первые годы Республики, но никогда не был консулом».