Словно измученная затяжными холодами весна, Бай Сяолань ходила сама не своя, с глазами на мокром месте.
Дурацкая выходка матери, которая в тот день вела себя словно взбесившаяся псина, окончательно разрушила ее отношения с Се Яцзюнь. Бай Сяолань ненавидела мать, ненавидела до смерти. Еще никого в своей жизни она не ненавидела так сильно. Ей было жутко неприятно узнать, что матери нравится добивать лежачего. Прекрасно зная, что у отца Яцзюнь возникли проблемы, она тем не менее позволила себе так поступить с его дочерью. Бай Сяолань не хотелось иметь такую мать, она не могла понять, с каких пор та стала такой бесстыжей.
Изредка, когда на улице девочка замечала кого-нибудь из семейства Се, ее сердце разрывалось от боли. Ей так много хотелось им сказать, но она не смела и рта раскрыть. Бай Сяолань намеренно избегала общения, поэтому при встрече лицо ее было напряжено, глаза опущены, чтобы не дай бог с кем-нибудь из них не встретиться взглядом. Опустив голову, она быстро проходила мимо, а то и вовсе разворачивалась и шла в другую сторону. По правде говоря, в такие моменты ей больше всего на свете хотелось умереть; ее разом одолевали стыд, презрение к самой себе, неловкость и обида. Она часто думала о том, что Се Яцзюнь ни за что и никогда не простит их с матерью, хотя сама Бай Сяолань не имела никакого отношения к случившемуся. Она понимала, что мать совершила непростительную ошибку, глубоко ранив ее лучшую подругу, и наверняка Се Яцзюнь ее возненавидела, как теперь ненавидела ее она сама.
Узнав о том, что случилось с Се Яцзюнь в тополиной роще, Бай Сяолань потеряла сон. Уйдя с головой в свои страдания, она утратила смелость смотреть подруге в глаза. Теперь ничего нельзя было исправить. Безответственный поступок матери, которая наговорила всякую чушь, навечно погубил их драгоценную дружбу. Пусть их дружба и не была долгой, Бай Сяолань ею очень дорожила. До появления в поселке Се Яцзюнь у нее никогда не было близких друзей. Се Яцзюнь стала лучиком мартовского солнышка, который неожиданно растопил ее заледеневшую душу. И пускай сама она уже давно привыкла сносить бесконечную брань и оплеухи своей матери, черствость по отношению к Се Яцзюнь девочка простить не могла. Ранив Се Яцзюнь, мать тем самым ранила свою дочь, Бай Сяолань. Перестав общаться с подругой, Бай Сяолань утратила вкус к жизни. Когда она засыпала, ее часто мучили кошмары, от которых ее прошибал пот и она погружалась в беспамятство или начинала бредить.
В эти тяжелые дни, когда родным людям лучше бы как никогда хорошо заботиться друг о друге, Бай Сяолань оставалась в доме совсем одна. Те крохи риса, что мать тайком привезла со стройплощадки, они уже давно съели, в вывернутом наизнанку мешке не осталось ни рисинки. Едва за окном начинало смеркаться, мать, словно кошка, бесшумно уходила из дома в неизвестном направлении, а жалкая, добросердечная душонка Сяолань попадала в плен одиночества, голода и кошмаров. Пересиливая себя, девочка усаживалась на кровати, в панике закутывалась в одеяло, так что виднелись одни лишь глаза, и, похожая на капусту, подолгу трусливо и в то же время упрямо таращилась в окно, не в силах уснуть. Такова была реальность Бай Сяолань, которая каждую минуту тряслась от холода, темноты и одиночества.
Мать снова куда-то собралась уходить. На ощупь пробираясь к двери, она на что-то натолкнулась и невольно вскрикнула. Перед самой дверью, словно пень, преградивший дорогу, стояла Бай Сяолань. Лица девочки в темноте было не разглядеть, лишь черные глаза светились решительным блеском.
– Напугала до смерти, словно оборотень какой. Почему не в кровати, чего тут забыла? – задыхаясь от гнева, костерила ее мать, схватившись за грудь.
Бай Сяолань окаменело замерла, уставившись на мать. Когда же та собралась оттолкнуть ее с дороги, губы девочки пару раз напряженно дрогнули, и на одном она дыхании выпалила:
– Ма… ты… ты зачем… зачем ты… так ранила Яцзюнь?
– Ишь ты, поганая девчонка, я тебе сейчас покажу! А ну пошла с дороги!
Не считаясь ни с чем, мать резко ее оттолкнула и вышла вон.
На небе сверкали звезды, а в доме царили мрак и безмолвие.
Когда человек длительное время занимается самобичеванием и страдает, то у него начинаются всякого рода галлюцинации. Словно в смутном тумане, Бай Сяолань встала с кровати, молча заправила ноги в тапки и в полном одиночестве вышла из темного дома. Приглядевшись, она заметила, что прямо на ступеньках крыльца ее ожидает Се Яцзюнь. В руках девочка сжимала два самодельных факела. Увидав Сяолань, она уверенно вручила один из факелов ей и сказала: «Держи, мы отправимся туда под покровом ночи!» Выглядела она несколько загадочно. Бай Сяолань без лишних разговоров взяла факел и крепко, словно древко флага, сжала его в руке. Они понимающе кивнули друг другу и, чувствуя полное родство душ, ни слова не говоря вышли за ворота.
Ночная улица сверкала нереально ослепительной белизной. Здесь было намного приятнее, чем дома. Пристроившись друг за дружкой, девочки, непринужденно шагая, завернули за угол и пошли по главной улице. Они миновали бывшую столовую, лавку с товарами первой необходимости, унылую масляную лавку, среднюю школу с заброшенным двором, внутри которой застоялась кромешная тьма. В полной тишине они дошли до двора поселкового совета и там остановились. В глаза им бросилась надменная плавильная печь с уходящей в небо дымовой трубой, она уже давно стояла не у дел, никто здесь больше не горел энтузиазмом. Голод, словно злобный Нянь[28], взял и сожрал весь боевой дух местных жителей.
Се Яцзюнь передала Бай Сяолань свой факел, а сама вынула коробок спичек и слегка дрожащими пальцами чиркнула спичкой. Огонь на секунду загорелся, но снова погас, тогда она чиркнула другой спичкой, и та загорелась во всю силу, от нее исходили яркий огонь и едкий запах серы. Се Яцзюнь невозмутимо поднесла горящую спичку к факелам в руках Бай Сяолань. Те тут же вспыхнули неистовым голубоватым пламенем, осветив лица девочек ярким светом, отчего они стали похожи на двух невест. Бай Сяолань любовно смотрела на подругу, Се Яцзюнь казалась ей воплощением очарования – во всем поселке не сыскать девушки красивее и умнее. Бай Сяолань всегда хотелось быть с нею рядом и делать все, что та пожелает. Даже если предстояло пройти сквозь огонь и воду, она бы сделала это не колеблясь.
Се Яцзюнь загадочно показала на стоявшее перед ними темное здание и деловито шепнула на ухо Бай Сяолань: «Ты ведь хотела узнать правду? Идем, сейчас я тебе все покажу». Бай Сяолань на секунду растерялась, но, следуя указаниям подруги, все-таки подняла высоко вверх два факела и твердо зашагала вперед. Хотя у нее тряслись поджилки, она толкнула ногой дверь. Та оказалась незапертой и со скрипом распахнулась. Бай Сяолань замерла на месте, но тут же позади услышала подбадривающий голос Се Яцзюнь: «Сяолань, не дрейфь, внутри тебя ждет приятный сюрприз». Сяолань тотчас пришла в себя и, приободрившись, с чувством воздела факелы вверх. Вокруг сразу заколыхались тени. Увидав на стене собственную огромную тень, девочка решительно направилась дальше.
Ослепительный свет факелов осветил каждый угол комнаты. Через заваленный бумагами письменный стол и стул с покосившийся спинкой она увидела узкую кровать. Сетка кровати яростно раскачивалась от лежавших на ней неистово двигавшихся голых тел. Она не могла поверить своим глазам, но в одном из них, пугающе белом, с растрепанными как у ведьмы волосами, она узнала собственную мать. Бай Сяолань оцепенела, дыхание ее сбилось, руки задрожали, по спине пробежал неприятный холодок. Она не знала, что делать дальше, факелы выскользнули у нее из рук… и огонь неожиданно погас. Мир снова погрузился в кромешную тьму, непроницаемую, без конца и края.
Тут девочка услышала громкий красноречивый смех Се Яцзюнь, от которого готова была провалиться сквозь землю, словно ее принялись дразнить:
– Потаскуха! Потаскуха! Потаскуха…
– Бесстыжая! Бесстыжая! Бесстыжая…
На этом кошмарный сон прервался. Трепеща от страха, Бай Сяолань уселась в кровати и просидела так невесть сколько, пока со двора не послышались торопливые шаги матери. Словно бесстрашная кошка, она безмолвно проникла в дом и устало глянула в сторону дочери, которая оцепенело сидела на кровати, закутавшись в одеяло.
– Чего сидишь, как оживший труп? Ночь на дворе, а тебе все не спится, – раздраженно пробормотала она.
Мать быстро скинула обувь и прямо в одежде улеглась на кровать. Между нею и дочерью оставался большой заполненный немой темнотой промежуток, который был похож на непроходимую канаву. Устроившись в постели, мать словно вдруг опомнилась и принялась шарить рукой под одеялом. Через минуту она протянула Бай Сяолань руку, от которой пахло чем-то странным. Бай Сяолань инстинктивно воспротивилась этому подозрительному запаху.
– Ну, совсем уже обессилела от голода, на вот, съешь.
Бай Сяолань тупо уставилась на белоснежную руку матери, однако осталась неподвижной, словно истукан.
– Совсем тут одурела, даже губами пошевелить не в силах?
Тон матери стал безжалостным и злобным, она явно созрела для скандала.
Однако Бай Сяолань продолжала сидеть неподвижно. До еды было рукой подать, ее манящий аромат, словно рой оживших комаров, норовил проникнуть ей в рот, у нее даже зачесалось в носу, а в горле уже активно заработали глотательные мышцы, и тем не менее она не только не протянула руки, но еще и упрямо сомкнула губы. Через пару минут полного молчания мать резко уселась и, едва не задыхаясь от злости, ткнула прямо в рот Бай Сяолань чем-то черствым. Это было больно и неприятно, словно по губам прошлись тупым ножом.
– В чем дело? Что ты, словно мертвец, вперилась в одну точку? Не знаешь, как жевать? Может, думаешь, что мать еще и рот тебе открывать будет?
Бай Сяолань чувствовала грубую силу в руке матери и соблазнительный аромат еды. Сопротивляться этому было трудно, и все-таки она крепко-накрепко сомкнула губы и намертво стиснула зубы, чтобы только ничего не попало к ней в рот и не растворилось в желудке. Видя такое поведение дочери, мать снова принялась пихать ей в рот еду, наконец она сникла и, неожиданно успокоившись, улеглась.
– Не хочешь, мама сама съест, а ты помирай от голода, так тебе и надо! – словно проклятие произнесла она сквозь зубы.
Вслед за этим Бай Сяолань услышала, как мать, зарывшись под одеяло, сперва начала тихо всхлипывать, а потом вдруг зашлась в неистовых рыданиях, от которых становилось страшнее, чем от волчьего воя. Не так давно Бай Сяолань собственными ушами слышала, как воет волчица, но тогда рядом с ней была лучшая подруга, а сейчас она осталась совсем одна.
Лежавшая перед ней хрупкая женщина, столкнувшись с горестями, заметно сдала и начала увядать. С тех пор как поселок захватил голод, мать Бай Сяолань то и дело стала ошиваться на улице. Встретив кого-нибудь из соседей противоположного пола, она пускала в ход все свое женское очарование, завлекая мужчин печальными раскосыми глазами, перед взглядом которых те не могли устоять. Дождавшись ночного безлюдья, за воротами, мяукая или гавкая, начинал курсировать какой-нибудь похотливый тип, и мать, полагая, что дочь спит, скрытно выскальзывала из дома. Когда она возвращалась, в ее кармане непременно появлялась какая-нибудь еда: или запеченная до золотистой корочки картофелина, или горстка маслянистого кунжута, или черствая лепешка из грубой муки – в общем, все, что ценилось тогда больше жизни.
Пока мать разрывалась в своих жутких стенаниях, Бай Сяолань продолжала безучастно сидеть рядом недвижимая, словно туго запеленатая деревянная кукла. Для себя она уже решила, что будет сидеть без еды и воды, пока не умрет. Жизнь для нее потеряла всякий смысл. Чуть раньше, когда домой на грузовике из-под угля привезли ее бедолагу отца, ей в голову уже приходила эта страшная мысль, но тогда ее сердце было еще ко многому привязано. Теперь ее ничего не держало, она могла спокойно покинуть этот мир.
За окном худыми бездыханными скелетами уходили вдаль две темные, холодные улочки. В последующие несколько вечеров, независимо от того, оставалась ли мать дома или уходила, Бай Сяолань, словно монашек-аскет, продолжала упрямо сидеть на кровати. Лишь когда ее тело капля за каплей исчерпало все силы, а сознание угасло, усталость и голод окончательно ее победили, и она бессильно повалилась на постель.
В смутном тумане девочка снова попала в тот сумрачный узкий проход, где в черной угольной пыли неподвижно висел разреженный воздух. Постепенно ее дыхание ослабло, тело вдруг стало невесомым, словно легкое перышко, теперь она могла свободно перемещаться по этому длинному, извилистому черному проходу…
Удивительно, но узкий и круглый выход их этого темного прохода весьма напоминал колодец, в котором далеко-далеко колыхался круг яркого света.
Бум, бум, бум!
Бум, бум, бум, бум!
Бум, бум, бум, бум, бум…
Кто-то грубо барабанил в ворота. В этих напряженных звуках слышалась такая требовательность, что все в доме тотчас проснулись.
Мать через силу выбралась из-под одеяла и, усевшись на кровати, беспокойно посмотрела за окно. Настойчивый стук не умолкал. На лице матери промелькнула паника, выставив ухо, она на секунду прислушалась, после чего осторожно надела шлепанцы. Тут же она испуганно прошептала: «Неужели… это отец… неужели вернулся?» Напуганный до смерти Ячжоу забился под одеяло и скрючился там, словно в дом вот-вот должно было ворваться чудовище. Се Яцзюнь понимала, что мать еле-еле стоит на ногах. Переживая, что та может простудиться, она быстро набросила одежду и, спрыгнув с кровати, преградила матери путь, сказав, что сама узнает, в чем дело.
От дома до ворот ее отделяло около двадцати шагов, но сейчас это расстояние показалось длинным как никогда, каждый шаг сотрясал девочке душу. Между тем жуткий стук не утихал – казалось, дверь вот-вот разлетится в щепки. Неужели и правда папа? Если бы только он вернулся, они бы тотчас забыли про свое жалкое существование, когда только и делали, что целыми днями тряслись от страха. Будь он рядом, у них бы появилась опора, и они бы смогли пережить даже еще более сильный голод и трудности…
Полная надежды Се Яцзюнь принялась отодвигать засов, ее веки невольно задрожали, тело сковало судьбоносным предчувствием, закоченевшие руки и ноги перестали слушаться. Однако, открыв ворота, вместо отцовского лица она увидела напуганное и беспомощное белое лицо соседки. Остолбенев на пару секунд, Се Яцзюнь с силой закрыла ворота и, кипя гневом, прислонилась к ним спиной, словно своим слабым тельцем хотела защитить вход в дом. Не было печали – черти накачали, подумалось ей. Больше никогда в жизни она не хотела видеть эту женщину, никогда.
Однако та продолжала неистово колотить в ворота, не обращая внимания на реакцию Се Яцзюнь. Тут Се Яцзюнь наконец расслышала, как та, грохая в дверь, изо всех сил умоляет:
– Прошу тебя, ну открой уже! Тебе надо сходить к нам… У-у-у. Сяолань хочет что-то сказать тебе… Я перед тобой очень виновата, я настоящая скотина… В тот день я специально обидела тебя, чтобы ты разозлилась и держалась от нас подальше… Я боялась, что, путаясь с Сяолань, ты навлечешь на нас беду… Умоляю, сходи к Сяолань, хотя бы просто взгляни на нее!
Когда Се Яцзюнь в спешке прибежала к Бай Сяолань, та на последнем издыхании лежала на кровати в большой комнате. Кожа ее лица истончилась и стала подобной синевато-серой ветоши; глаза с крепко сомкнутыми веками глубоко запали, пересохшие губы покрылись белой коркой. На лоб девочки падал проникавший через окно бледный лунный свет, отчего ее спутанные волосы казались совсем седыми. Создавалось ощущение, что на кровати лежит совсем дряхлая больная старуха.
Забыв о старых обидах, Се Яцзюнь со всхлипами бросилась к Бай Сяолань, крепко сжала в объятиях истощенное тельце подруги и прижалась к ее личику мокрой от слез щекой. Каким же оно было ледяным! Из него, похоже, ушло все тепло.
Се Яцзюнь, обливалась слезами, на все лады звала Бай Сяолань, что есть мочи трясла ее. Наконец Бай Сяолань, словно сквозь сон, чуть-чуть приоткрыла глаза. Ее остекленевший взгляд уже утратил всю силу, поэтому, скользнув по лицу Се Яцзюнь, девочка снова устало и тяжело опустила веки. Однако было видно, какую напряженную работу проделывают ее пересохшие губы. Они долго подрагивали, пока между ними, словно порвавшись, не образовалась черная-пречерная щель, будто девочка собиралась сказать нечто очень важное.
Се Яцзюнь быстро подставила к ним ухо и тут же ощутила слабое дыхание Сяолань. Как же она любила, как обожала это дыхание! Когда-то они с Бай Сяолань все время проводили вместе, секретничая друг с другом. Превозмогая себя, Се Яцзюнь быстро подавила свои рыдания, вытерла слезы и затаила дыхание, боясь упустить хоть словечко.
– Прошу – тебя – прости – нас… Я – хочу – к папе.
Девочка по имени Сяолань, ее самая близкая на свете подруга, уже была на пороге смерти. Однако, кроме жуткого холода и голода, эта чертова ночь ничего не предлагала взять с собой, поэтому ей приходилось покидать этот мир в полном одиночестве. Помнится, им удалось уцелеть, даже когда ночью они лицом к лицу встретились со злющей волчицей, но сейчас эта несчастная девочка и правда умирала.
Се Яцзюнь все трясла и трясла Бай Сяолань, не в силах сдержать слезы, которые крупными каплями падали на лицо и тело подруги. До нее долетал еще вполне ощутимый, до боли знакомый запах Бай Сяолань, который еле-еле исходил от ее исхудавшего смуглого тела, и сейчас он тонкой паутинкой обвивался вокруг Се Яцзюнь, словно последнее прощание.
Если сначала Се Яцзюнь улавливала хоть какое-то дыхание Бай Сяолань, то мало-помалу оно иссякло, и ее подруга превратилась в молчаливый бездыханный камень. Се Яцзюнь никак не могла поверить в реальность происходящего, точно так же как не могла поверить и в то, каким жестоким и черствым стал в одночасье этот мир. Но какими искренними, ясными, поражающими и разрывающими душу были последние слова, оставленные подругой! Она вдруг осознала, что Бай Сяолань пожертвовала последними силами ради того, чтобы произнести самые смиренные в этой жизни слова: «прошу тебя, прости нас» и «я хочу к папе». В эту минуту Се Яцзюнь готова была простить ей все что угодно.
Наверняка Всевышний смиловался над девочкой, дав ей возможность сказать перед уходом самые сокровенные и самые необходимые в жизни слова. Се Яцзюнь заставляла себя думать о том, что там, куда уходила Сяолань, ее наверняка никто не будет ни унижать, ни третировать, никто не будет орать и выплескивать на нее свою ненависть. Она решительно и бескомпромиссно освободилась от всех огорчений и недоразумений этого мира, включая даже заикание. Отныне она спокойно заживет без всяких печалей и забот. Сяолань сможет говорить сколько угодно. У нее накопилось так много тем для разговоров с отцом, который был для нее самым любимым человеком, впрочем, как и она для него. Сяолань обрела свое счастье!
Осознав все это, Се Яцзюнь перестала неистово трясти холодное тело подруги, переживая, что Сяолань будет сложно покидать этот мир, что ею овладеет тоска, отчего душа ее будет разрываться на части. Она инстинктивно прижала подругу к себе, как мать прижимает любимое дитя. Она чувствовала, что только так сможет сделать уход ее дорогой Сяолань хотя бы немного приятнее, спокойнее и достойнее. Наконец, заливаясь слезами, Се Яцзюнь прошептала на ухо подруге слова, которые ей хотелось произнести больше всего на свете:
– Будь спокойна, Сяолань, я больше никогда не буду на вас обижаться, ступай к своему папе!