Двигаясь плечом к плечу, Пчела и Танк наконец-то скрылись во тьме тополиной рощи. Им пришлось очень постараться, но опасность, можно сказать, миновала. Убедившись, что за ними нет никакой погони, псы остановились, чтобы хоть немного перевести дух. Пчела принялась вылизывать лоб и глаза Танка, освобождая их от крови, так что теперь обзор у него стал гораздо четче. Но только они успокоились, как острое обоняние и врожденное чутье снова привели их в смятение.

Легче всего запахи улавливаются ночью, и собакам от своего умения никуда не скрыться. Едва учуяв знакомый аромат, что легким потоком струился в ночном ветерке, собаки, не сговариваясь, пришли в возбуждение. Этот запах был совершенно не похож на тот, что исходил от подростков-хулиганов. От тех исходила грязная, отвратительная и даже гнусная вонь. А от этой разливающейся среди рощи воздушной струйки веяло такой беззащитностью, тоской и одиночеством, что собаки, забыв про панику и усталость, принялись тотчас исследовать носами округу.

Все в этом лесу находилось в забвении, и только эти чудом спасшиеся собаки, не щадя себя, рвались куда-то вперед. Необыкновенный аромат становился все ближе; иногда он, подобно ветру, улетучивался без следа, а иногда, наоборот, заполнял все пространство вокруг. Именно этот витающий во тьме чуть слышный, похожий на волосок запах непрестанно направлял их все вперед и вперед.

Деревья, камни, земля, жухлая трава, опавшие листья… все как один молчали; тополиная роща напоминала нескончаемый лабиринт, в недрах которого из стороны в сторону метались собаки. В этом мире осталось только двое преданных псов, которые, шумно присвистывая, развернули в лесу активные поиски. Омертвевшие с осени ветки и плети трескались и ломались от мощного напора их взмыленных тел.

Все вокруг казалось иллюзорным и вместе с тем реальным. Пока они бежали, еле слышный аромат вдруг снова ослаб и, рассеявшись словно облачко, улетучился в неизвестном направлении. Пока собаки недоумевали, рыскали, принюхивались, бесцельно блуждали, выискивали, беспокоились, тревожились, запах взял и исчез, не оставив даже малейшего следа, что вконец озадачило собак.

Но это их не остановило, ведь по своему упорству и верности собаки не сравнятся ни с одним человеком в мире. Собака ни за что не бросит свою цель, на след которой напала, при этом ничто ее не остановит: ни густой туман, ни высокие горы, ни глубокие реки, ни огромное расстояние, ни срок поисков длиною в жизнь. Она будет непрестанно работать своими ноздрями, изо всех сил таращить глаза и задыхаться от пыла и усилий. И пусть даже запах ослабевает, самое главное – сохранять спокойствие, чтобы не упустить любую, даже самую малейшую зацепку, а еще лучше – найти след, след человеческой ноги.

И вот уже совсем скоро собаки и в самом деле отыскали следы. В кромешной тьме они едва не пропустили их. Похоже, эти следы оставил какой-то заблудившийся ягненок, который бродил тут без всякой цели, тыкаясь в разные стороны. Вероятно, он даже впал в панику, о чем свидетельствовал проделанный им извилистый путь. Взяв след, собаки снова пришли в возбуждение. Теперь они непреклонно продвигались по этим нерешительным, путаным отпечаткам, продолжая держаться настороже.

Одна за другой собаки перепрыгнули через каменистое устье ручья, перемахнули через два желтоземных холма, проникли в самую чащу леса и без оглядки ринулись к самой западной его оконечности. Вокруг не было видно ни зги, и при этом стояла пугающая тишина, лишь над головой сонно моргали звезды. Не думая ни о чем, собаки все бежали и бежали вперед, а извилистая дорожка и не собиралась кончаться. Внезапно их снова поманил к себе тот необыкновенный аромат, он был совсем рядом, сладкий и одновременно горький, полный надежды и вместе с тем отчаяния.

Совершенно позабыв о том, что тяжело ранен, Танк побежал еще быстрее. Далеко выпростав язык и подняв уши, он ни на шаг не отставал от бежавшей впереди Пчелы. Когда же в нос ему опять ударил знакомый запах, он самозабвенно залаял. В то же время Танку показалось, что в воздухе потянуло какой-то опасностью – приближавшийся запах имел привкус тоски и безысходности, словно предвещал какую-то неизбежную беду.

Не щадя себя, Танк бросился вперед, едва не обогнав Пчелу. Роща впереди стала совсем непроглядной, собачьи лапы неожиданно утонули в залежалой траве и листве, их шаги стали неуклюжими, псы словно проваливались в глубокий белый снег. Но и это их не остановило; складывалось ощущение, что они состязаются в беге с призрачным ароматом или даже соперничают с самим духом смерти.

Наконец перед большим крепким деревом они разглядели одинокий тонкий силуэт, от которого и исходил тот необыкновенный запах. Собаки одновременно залаяли и тотчас ринулись к нему…

Между тем в рощу неслышно проскользнула еще одна тощая тень.

Эта тень появилась со стороны пустыря, и принадлежала она Лю Хо, который выполз из тайного подземного хода. Сперва мальчик сидел в своем погребе, однако уличная суматоха донеслась и до его ушей. По правде говоря, слух у него стал почти таким же чутким, как у собак, словно он был наделен теперь своего рода второй парой глаз – дар от темноты, долгое время окружавшей его. Неистовый лай и рычание Пчелы выгнали его разобраться, в чем дело, но Лю Хо, что называется, был связан по рукам и ногам. Несколько раз он порывался несмотря ни на что покинуть укрытие и броситься на улицу, но в итоге решил дождаться более подходящего момента. И это хорошо, что он решил отсидеться в погребе, потому как каждый вечер за его домом коварно наблюдала шайка подростков.

Наконец-то мальчик набрался храбрости и выбрался наружу через длинный подземный ход, после чего устремился в западном направлении – туда, где раздавался собачий лай. Его тоже мучило страшное предчувствие, поэтому он мчался что было сил, не останавливаясь ни на секунду.

Очень долго Се Яцзюнь никак не могла поверить, что все еще жива, поскольку считала эту ледяную весеннюю ночь конечным пунктом своей жизни. Но каково же было ее удивление, когда, понемногу приходя в себя, она увидела рядом двух большущих собак! Все происходящее напоминало сон. Собаки прижимались к ней с обеих сторон, согревая девочку своим теплом, и при этом наперебой работали горячими языками, пылко облизывая ее лицо. Постепенно ее замерзшее личико, на котором уже не было ни кровинки, снова зарумянилось. Девочка словно превратилась в детеныша двух донельзя заботливых псин, денно и нощно охраняющих свое потомство. Но больше всего ее поразило то, что перед ее глазами, словно в театре теней, вдруг замаячил силуэт Лю Хо. Поместив прожаренные бобы меж двух плоских, размером с гусиные яйца, камней, он принялся старательно уминать их, превращая в порошок. Потом, помогая себе пальцем, мальчик аккуратно сгреб золотистую муку в небольшую керамическую чашку.

Лю Хо напоминал первобытного человека, который пусть неуклюже, но верно занимался ручным трудом. Было слышно, как меж каменных пластин перетираются бобы, от которых в еще одурманенном воздухе тотчас разлилось волшебное благоухание. Мысли о еде обладают невероятной магией. Когда воскресшая из мертвых Се Яцзюнь постепенно вновь обрела обоняние, в носу у нее защекотало, горло щедро увлажнилось, желудок и кишки, вернувшись к жизни, медленно зашевелились, отзываясь звучным урчанием. Иной раз человек похож на речку: едва отступает студеная зима, как она снова, журча, оживает. Девочка наконец почувствовала голод.

Лю Хо плеснул в чашку горячей воды, заварил кашицу и, поднеся к губам, осторожно подул; из чашки тотчас заструился горячий пар и повеяло дурманящим ароматом, от которого у девочки потекли слюнки. Наконец, словно опытная сиделка, Лю Хо протянул Се Яцзюнь щербатую чашку и, усадив, принялся ложечка за ложечкой ее откармливать. И все-таки удивительное создание человек – еще недавно Се Яцзюнь совершенно твердо решила уйти из жизни и ей не нужны были никакие, даже самые роскошные яства. Но сейчас, когда она ощутила сладковатый вкус бобовой кашицы, в ней вдруг проснулась неистовая тяга к жизни. Какое это счастье – наслаждаться такой вкуснятиной!

Еда, как известно, не только питает тело, но и всячески активизирует работу мысли. Для Се Яцзюнь, которая пыталась осознать случившееся, этот погреб представлялся чем-то совершенно нереальным, чем-то вроде крохотной сказочной крепости, хозяина которой она воспринимала не иначе как легендарного рыцаря. Ведь все вокруг говорили, что Лю Хо давным-давно погиб, а он, вопреки слухам, был цел и невредим, да еще и находился в прекрасной форме. По крайней мере, в эти жуткие для всех черные дни он отнюдь не помирал от голода. Только сейчас девочку осенило, что ее сомнения были не напрасны. Похоже, Бай Сяолань и правда владела этой великой тайной и хранила ее исключительно ради безопасности Лю Хо, поэтому было бы эгоистично упрекать за это подругу.

Дождавшись, когда Се Яцзюнь окончательно придет в себя, Лю Хо устроил ей экскурсию по каждому из уголков своего владения, включая выкопанный им за три с половиной месяца тайный ход, который выводил в открытое поле. Он рассказал, что каждый день с наступлением темноты выползал вместе с Пчелой на широкие просторы, чтобы как следует проветриться и порезвиться. Се Яцзюнь прекрасно себе представила, как собака и ее хозяин гуляют на воле, упиваясь свежим воздухом.

Все увиденное показалось Се Яцзюнь удивительным и непостижимым. Лю Хо, словно какой-нибудь зверь, спокойно жил в своем убежище, целиком отгородившись от внешнего мира. Другими словами, для него этот полный хаоса мир перестал существовать. Прошло уже много времени, но он не ослаб физически и даже не пал духом, как раз наоборот – развил смекалку и своими трудолюбивыми руками одно за другим творил разные чудеса. Благодаря отцовским запасам зерна он блаженствовал здесь втайне от всех, хотя для прочих жителей поселка это было самое смутное голодное время.

Еще никогда с момента их знакомства Се Яцзюнь так сильно не восхищалась Лю Хо. Внутри этого подростка и в самом деле жили и сказочный рыцарь, и отважный воин, и упорный трудяга. С помощью потрясающей силы воображения и мужества он своими руками создал волшебное царство. Он являлся единственным владыкой этого царства, в то время как Пчела была его доверенным министром. Девочка считала, что на всем белом свете не существовало более прекрасного мира. И если раньше слово «мир» вызывало у нее ассоциации с чем-то очень-очень большим, то сейчас оно вмещало в себя совсем какую-то малость. И пусть бы в нем существовали лишь человек и собака, этого было бы уже более чем достаточно.

При общении с Лю Хо у Се Яцзюнь невольно возникало чувство гораздо более глубокое, чем просто жалость. Всякий раз, когда она глядела на обезображенное фиолетовыми рубцами лицо подростка, ей казалось, что она видит, как оно горит и даже потрескивает в огне, и тогда из ее глаз начинали катиться слезы. Как же ей хотелось выплакаться – и за него, и за брата, и за себя, и за всех дорогих ей людей. Раньше она и думать не думала о таких вещах, как судьба, но сейчас она понимала, что человеческая жизнь несет на себе печать многих невзгод. Судьба напоминает лицо этого подростка: когда-то светлое и прекрасное, в один миг оно покрылось неизгладимыми рубцами, а ведь рубцы, что остаются на сердце, наверняка еще глубже. Ей даже страшно было представить, какое потрясение, какой кромешный ад испытали Лю Хо и ее братик Ячжоу, когда в той жуткой комнате буйствовал пожар.

Им обоим пришлось несладко, но Лю Хо, понимая переживания девочки, не позволял себе распускать нюни, потому он намеренно сменил тему разговора и принялся как ни в чем не бывало рассказывать историю про то, как к нему через тайный ход пробрался Ячжоу: «Этот маленький сурок изрядно меня напугал: ведь я решил, что мое укрытие обнаружили и теперь мне крышка». На этих словах Лю Хо и Се Яцзюнь, не удержавшись, громко рассмеялись. Но эти звуки были надежно укрыты от посторонних ушей, их не слышал никто, кроме спокойно лежавших перед ребятами собак. В такое трудное время собаки, словно родные люди, дарили величайшее успокоение, и если раньше расхожая фраза «собака – лучший друг человека» воспринималась всего лишь как крылатое выражение, то теперь ребята сполна прочувствовали ее глубину. Они были неотделимы от своих собак, как и собаки от них, только вместе друг с другом они обретали целостный мир.

По правде говоря, Се Яцзюнь мечтала остаться в этой небольшой крепости навсегда и никуда даже носу отсюда не показывать. Но от мыслей о несчастной матери и голодном брате ей тотчас становилось не по себе. Состояние матери с каждым днем ухудшалось, братишка в одиночку выжить еще не мог, об отце вообще ничего не было слышно. Лишь она одна могла худо-бедно быть опорой семье, хотя порою она и о себе-то не могла позаботиться как следует.