Погруженная в беспросветный мрак привычная лесная тропа спала глубоким сном. Прямые, словно стрелы, тополиные стволы где-то далеко в непроглядной вышине пронзали ночной покров. Недосягаемые зимние звезды, искрясь ледяным серебристым светом, время от времени озаряли девочку, которая забрела в это безлюдное место и не желала возвращаться домой.

Похоже, никогда еще этим звездам не приходилось озарять такой темный, извилистый путь. Частое дыхание и трепет сердца этой девочки говорили о том, что она впервые столь решительно двигалась вперед, позабыв о всяком страхе темноты. Дорожка становилась все мрачнее, все ухабистее, однако сегодня здесь царила необычная атмосфера, пронизанная особым очарованием, доводящим до полного самозабвения. Лес манил и притягивал с такой силой, что отказаться от соблазна углубляться в него все дальше и дальше было просто невозможно.

Запыхавшаяся Се Яцзюнь, иногда останавливаясь, шла и шла вперед и наконец, позабыв об опасностях, уселась на небольшой полянке в глубине чащи. Громко завывая, в лес проник порыв северного ветра, его гул тут же отозвался унылым шумом голых веток, которые где-то далеко в вышине принялись раскачиваться, стонать, шуметь и хмуриться… В одно мгновение ветер прекратился, уходящие в небо величественные тополя встали навытяжку и впали в полное безмолвие, словно внимательно прислушивались к тому, сколько страданий накопилось в душе этой девочки.

В течение года Се Яцзюнь иногда одна, а иногда вместе с Танком то и дело приходила в эту тихую мрачную тополиную рощу. Все здесь ей было прекрасно знакомо: и каждый лучик света, и каждое дерево, и каждая травинка, и каждая крупица земли, и даже каждый звук местной живности. Ей гораздо милее было находиться здесь, среди природы, нежели на заброшенных улицах поселка. Здесь самый воздух был пронизан запахом свободы, свежий ветер приносил облегчение, цветы, трава, птицы и насекомые завораживали своей красотой, а от земли веяло пьянящим влажным ароматом. Но самое главное – в те чудесные теплые дни рядом с нею были две собаки и один подросток, и теперь их силуэты вставали в памяти, словно прекрасная живая картина.

Дарованное природой короткое блаженство уже давно иссякло, после затяжной суровой зимы и холодных весенних заморозков здесь не осталось ничего, кроме мертвой бездыханной тишины, напоминающей саму смерть. Се Яцзюнь даже засомневалась: туда ли она попала, пока бесцельно бежала вперед?

Она никогда и подумать не могла, что это место может выглядеть настолько неприветливым. Устремленные к небу изворачивающиеся ветки оскалили зубы, выпустив корявые когти прямо перед ее глазами. Задержавшиеся на макушках одинокие листья болтались в разные стороны, словно обнаглевшие черные летучие мыши. Пружинисто скрипела под ногами жухлая трава, и листва оставляла на обуви мерзкую, точно от раздавленной жабы, слизь, отчего девочку едва не выворачивало наизнанку.

Однако все это было не так уж и страшно, и она вполне могла это перетерпеть. То, что действительно вызывало у нее страх и омерзение, так это людская болтовня и озлобленность. И ради того, чтобы обрести чистоту и покой – пусть это будет даже мертвая тишина! – она забежала в самую глубь темной тополиной рощи, да так далеко, куда зимою никто и не захаживал. А мертвая тишина только в разговорах кажется страшной, на самом деле она во сто, в тысячу, в десять тысяч раз приятнее скандалов и ругани!

В какой-то момент Се Яцзюнь обуяло желание тотчас отправиться на стройплощадку к отцу. Ей казалось, что в этом мире только он мог понять ее горе и унять душевную боль, но пока она шла, то совсем пала духом. Понемногу она осознала, что отец в эти дни ей совсем не помощник: ведь сейчас под угрозой находится его собственная жизнь. Буквально только что об этом вполне уверенно говорила мать Бай Сяолань, да и сама она из подслушанных ранее ночных разговоров родителей знала, что некоторые недоброжелатели лезут из кожи вон, чтобы облить грязью ее отца, навешать на него ярлыки и опорочить его честь. Самое меньшее, с чем столкнулся сейчас отец, – это отстранение от должности, и это ее очень беспокоило. Накануне Нового года отцы всех других семейств вернулись домой, чтобы отметить праздник в кругу родных, и только ее отец не пришел. Мать из-за этого очень убивалась и горевала, а Се Яцзюнь с братом, чувствуя мрачное настроение матери, пребывали в постоянном страхе, не понимая, как жить дальше. Иными словами, рассуждала она, если ей удастся разыскать отца, то какой в этом прок? Скорее всего, ее будет ждать еще большее разочарование, ее будущее – точь-в-точь как этот голый лес, лишенный даже самой малости жизни и надежды.

Казалось, она подчинилась своей судьбе. Некогда ее жизнь напоминала цветущую рощу, теперь же, попав в беспощадную реальность суровых морозов, она пришла к полному упадку и одичанию. Девочке не хватало опыта, чтобы полностью осознать обрушившиеся на нее жизненные невзгоды, но это не помешало появиться в ее голове странным мечтам о смерти, что так не подходило ее юному возрасту!

То и дело в ее памяти всплывала та жуткая ночь, которую она вместе с Бай Сяолань провела у речной отмели. Тогда у девочек были с собой самодельные факелы, чей яркий огонь в критический момент спас им жизнь. Можно сказать, что тогда их судьба находилась в их собственных руках. Но окажись с ней рядом голодный волк сейчас, она бы уже не смогла отпугнуть его факелом. И тогда у нее возникли мысли о том, что лучше попасть в волчью утробу, чем влачить эту беспросветную мрачную жизнь. Тогда никто больше ее не осудит, больше не придется терпеть ничьи оскорбления, поскольку она обретет вечный мир и покой.

Разумеется, такие мысли усугублял не отступавший ни на минуту голод, который день-деньской следовал по пятам, словно волчара. Зерно в доме постоянно заканчивалось, положение матери, чей живот мало-помалу выпячивался наружу, становилось удручающим, брат постоянно выл, что помирает от голода, сама она вынуждена была одна копаться в поле в поисках редчайших заплесневелых зерен. Такого рода труд никак не облагораживал, она стала даже хуже, чем мышь, и была достойна презрения. Сполна испытав на себе такие мучения, девочка утратила всякую надежду. Она не понимала, почему все это выпало на ее долю. Единственное, что ее отрезвляло, так это мысль о том, что такого рода жалкое существование лишено всякого смысла. В ее душе уже давно поселилась мертвая тишина. Похоже, лучшим облегчением стала бы смерть.

Раньше она жила, не зная ни печали, ни забот, и даже представить себе не могла, что в этом мире может быть столько неопределенности и горя. Когда вся эта гора страданий камень за камень легла на ее хрупкие плечи, она уже не могла поднять головы, распрямить спину, вдохнуть полной грудью. Ей хотелось громко закричать или расплакаться; ее некогда крепкий дух уже целиком погрузился в сплошной хаос и смятение. Как бы то ни было, но для девушки ее возраста не под силу было терпеть еще более тяжкие страдания.

В какой-то момент ей стало казаться, что никогда раньше она сюда не приходила, как будто ничего и не было, как будто просто настало время отправиться в далекий сказочный рай, где больше не будет ни обмана, ни издевательств, ни насмешек, ни страха, ни мороза, ни голода. Превозмогая себя, она принялась думать о том, что, наверное, неплохо было бы в эту безмолвную холодную ночь взять и спокойно отдаться во власть тополиной рощи. Собственно, чем плох такой выбор? Во всяком случае когда-то ей так нравилось здесь прогуливаться.

Днем, когда Се Яцзюнь выходила из дома, мать собственноручно повязала вокруг ее шеи красный газовый шарфик, который часто носила в молодости. По ее словам, этот шарфик отец Се Яцзюнь подарил ей накануне свадьбы как символ вечной любви, ну а теперь он по наследству перешел к любимой дочери. Однако в скорбную весеннюю ночь красный шарфик не мог подарить ей ни малой толики тепла, сейчас он казался даже не красным, а черным и символизировал уже нечто более значительное, овеянное неизбежной фатальностью.

Дрожа всем телом, Се Яцзюнь поднялась с земли и, машинально вскинув голову, посмотрела ввысь. Луна так и не показала своего лица, на девочку безразлично взирали лишь смутно мерцавшие звезды. Она рассеянно уставилась на самую большую и яркую из семи звезд Большого ковша. Эта звезда превращалась то в мордашку младшего брата, то в лица ее родителей, то в мохнатую морду Танка. И вдруг она воспылала к этому сверкающему звездному небосводу какой-то совершенно беспредельной любовью. Как же ей хотелось тоже очутиться среди этих звезд, превратившись в самую малюсенькую звездочку, которая бы никогда-никогда не упала на эту землю.

Глаза ее увлажнились, и по щекам потекли два ручейка слез. Она освободила шею от газового шарфика и одеревенелыми пальцами провела по его гладкой холодной поверхности. На какой-то миг ей показалось, что она чувствует оставшиеся на нем материнское тепло и былую отцовскую страсть, но теперь это утратило всякую важность. Словно святыню или острый нож, она почтительно взяла этот красный шарфик в обе руки и направилась к ближайшему старому тополю, ее последнему пристанищу в этой жизни…