Зима не уходила, весна не приходила.

Вот-вот уже должен был наступить март, а теплом еще и не пахло. Черные макушки деревьев по-прежнему выглядели сухими и безжизненными. Это была вовсе не такая весна, о какой все мечтали, и всего таких весен было три. Словно черные вороны, они следовали одна за другой, и, по правде говоря, никакой разницы между ними не наблюдалось. Впоследствии эти три весны в памяти людей полностью перемешались.

Если до этого у жителей поселка оставались хоть какие-то крохи зерна, из которого украдкой готовился рисовый отвар, то начиная с конца года в каждом из дворов начался настоящий голод. Поскольку народ стал пухнуть и терять силы, то по улицам теперь никто не прохаживался, и от этого поселок стал напоминать унылое кладбище.

Благодаря тому, что старому вязу все-таки удалось выжить, местные жители пусть с трудом, но все-таки спаслись от голодной смерти. Они едва не перегрызли глотки друг другу, сдирая с вяза куски коры. Говорили, что кора вяза богата на клейковину и сахар, поэтому ее дробили на мелкие кусочки, перетирали в порошок, после чего бросали в кипяток и варили до тех пор, пока не получалась серо-коричневая кашица. Эта похожая на птичий помет кашица была вполне себе сытной.

В какой-то миг вся кора на участке от земли до того расстояния, куда могли дотянуться руки, оказалась начисто ободранной. Ободрать ствол выше представлялось задачей не из легких, даже если у кого-то и появлялись подобные мысли, осуществить задуманное мешала физическая слабость. Но, как говорится, ради пищи готовы гибнуть не только птицы – некоторые люди тоже готовы на все ради пропитания. В поселке нашелся человек, который с большим трудом вскарабкался на порядочную высоту, где и правда оставалось еще много коры. Затратив неимоверные усилия, он наконец отколупал небольшой кусочек коры, торопливо запихал его в рот и принялся старательно его разжевывать. Он его жевал, жевал… и вдруг, словно подстреленная птица, полетел вниз. Еще до того, как приземлиться на землю, он уже испустил дух. А тот кусок сухой, шершавой коры так и застрял у него промеж зубов и глотки, ни сглотнуть, ни выплюнуть.

Несколько стариков горестно присели на корточки рядом с деревом и, покачивая головами, принялись судачить: это наверняка кара небесная! Да и вообще, как можно драть кору с живого дерева? Но кроме нее у людей не осталось ничего, разве что они должны были питаться дымом и ветром, так что поступали они так не по своей воле! Вокруг послышались сокрушенные вздохи, тут же кто-то зашептал: «Вы, наверное, еще не знаете, что в других местах уже стали есть людей, неужто правда?» Кто-то из стариков тут же испуганно ответил: «Пусть они там творят что хотят, но мы, жители Учипучжэня, такими делами точно заниматься не будем. Как можно после этого называться человеком? Это уже не люди, а волки!» Услышав сказанное, народ погрузился в молчание, словно о чем-то раздумывая.

В тот период все только и делали, что ломали головы над тем, где же найти пропитание. Как обычно в таких ситуациях, женщины по сравнению с мужчинами проявляли большую выносливость и упорство. Дважды в день, словно на работу, они ходили на окружавшее поселок пустое поле. И хотя на вид оно казалось совершенно голым и лишенным всякой растительности, приложив некоторые усилия, в глиноземе можно было кое-что откопать, например не успевшие проклюнуться корешки трав, не покинувших свои норки гусениц или залежавшиеся с осени заплесневелые зерна. Кое-что женщины тут же отправляли себе в рот, но чаще всего они несли этот бесценный клад домой своим деткам.

Несмотря на то, что эти изможденные женщины выглядели как ходячие мощи и от голода их штормило и качало в разные стороны, в чреве некоторых из них теплилась незаметная глазу новая жизнь. Их животы особо не округлялись, к тому же истинное положение дел скрывала мешковатая одежда и общая отечность. Поэтому если на улице появлялась такая неуклюжая женщина, то никто, даже ее собственный муж, и не догадывался, что та носит под сердцем ребенка.

Среди таких женщин оказалась и мать Се Яцзюнь. Вот уже несколько месяцев она была беременна и ничего об этом не знала. Это случилось после того, как ее навестил вернувшийся со стройплощадки муж. Вне всякого сомнения, зарождение новой жизни как для матери, так и для всей семьи было настоящей катастрофой – как говорится, беда не приходит одна.

С самого начала мать не чувствовала в своем организме никаких изменений, ее не тошнило, позывов на рвоту тоже не было, в общем, ничего необычного не наблюдалось. Однако вслед за стремительно нараставшей отечностью у матери практически отказали ноги. Она больше не могла ходить на поле, чтобы добыть чего-нибудь съедобного.

В тот день, лежа на кровати, она слабым голосом обратилась к Се Яцзюнь:

– Идите вместе с братом поищите чего-нибудь в поле, мама больше не может ходить.

И тогда дети послушно вышли из дома и, взявшись за руки, медленно побрели в сторону поля.

Всю вторую половину дня Се Яцзюнь провела на корточках с опущенной головой. Крепко сжимая небольшую палочку толщиной с большой палец, она то тут, то там делала подкопы, словно неутомимая, любопытная курочка. Землю покрывал достаточно толстый поверхностный слой, который образовался за счет зимних северо-западных ветров. Поэтому сперва следовало освободиться от противной сухой коросты, под которой скрывался влажный свежий глинозем. А чтобы хоть что-то в нем обнаружить, следовало еще на полчи[27] внедриться в его глубину. Когда дети выходили из дома, мать их наставляла:

– Осенью все крестьяне из ближайших деревень были заняты на строительстве дамбы или занимались выплавкой стали. Урожай с полей никто вовремя убрать не успел, поэтому много всякого зерна вроде сои, кукурузы, гаоляна просто пропало под дождем. Найти его теперь непросто, тут понадобятся острые глаза, ловкие пальцы и огромное желание.

Се Яцзюнь напоминала сурка, что ранней весной начинает повсюду делать подкопы в мерзлой еще земле. Ковырять землю палочкой было не всегда продуктивно, поэтому иногда девочке приходилось пускать в ход ногти. Черные и длинные, они проникали в глинозем достаточно глубоко, как железные зубья бороны, не давая шанса скрыться ни одному зернышку. Казалось, всю свою жизнь она только этим и занималась. Всякий раз, когда Се Яцзюнь удавалось найти отсыревшее, измазанное глиной зернышко, она громко вскрикивала, подобно нищему, который вдруг обрел бесценную жемчужину.

Ячжоу таким терпением не отличался. Он медленно плелся за сестрой, с трудом передвигая свои разные по длине ножки. Сестра, быстро обнаружив цель, целиком отдавалась делу, а вот у ее братца такого рвения не было и в помине. Ячжоу лишь кое-как ковырял землю в разных местах, не добиваясь никаких результатов. В итоге уже через несколько минут ему это совершенно надоедало.

Весенний ветер не щадил. Словно острым ножом он скоблил лица детей, отчего те становились ярко-багровыми, их худенькие тела, не унимаясь, тряслись от холода, но противнее всего было то, что внутри них как будто поселилось по одной или даже несколько собак, которые без конца завывали на все голоса. Ячжоу охватила полная безнадежность. В этой земле он не мог найти ровным счетом ничего, но, судя по упорному и возбужденному виду старшей сестры, казалось, что вот она, надежда, вот она, драгоценная еда!

Пока сестра с головой ушла в свое занятие, Ячжоу, прихрамывая, незаметно скрылся из вида. В соседней деревушке умер какой-то человек, и в это время его как раз выносили хоронить. Черные тени, шатаясь, двигались к кладбищу вдоль водоотводной канавы. Никакого гроба, никакого оркестра не было, лишь едва различимо доносился женский плач. Все это зрелище выглядело вялым и не вызывало никаких горестных чувств. Даже похороны в том году проходили тихо, словно украдкой. Но несмотря на это Ячжоу все равно захотелось на них поглазеть.

Тяжело дыша, сопровождающие кое-как выкопали на кладбище небольшую яму, совсем мелкую и узкую, будто бы для собаки. Потом в эту яму погрузили завернутого в циновку мертвеца и наспех засыпали только что вырытой землей. И вот уже скоро на кладбище вырос еще один неровный холмик. Выглядел он уродливо и напоминал раздавленную пампушку из грубой муки. Люди тем временем, все так же пошатываясь, побрели в обратную сторону. Никто из них даже не оглянулся, словно страшась, что только что закопанный мертвец вдруг вылезет наружу, схватит кого-нибудь за щиколотку и обругает за несоблюдение церемоний и отсутствие сыновней почтительности.

Наконец Ячжоу вышел из оцепенения. Поскольку все это действо, пусть и печальное, происходило средь бела дня, никакого страха мальчик не испытывал. Случись такое ночью, то и разговор был бы другой, а тут малыш вдруг осмелел и, прихрамывая, направился прямо к этой свежей одинокой могиле.

Мальчик четко различал особый запах глины: сырой, горько-соленый и одновременно теплый. Казалось даже, что это теплое дыхание доносится прямо из-под земли. У него засвербело в носу, и он несколько раз чихнул. Весенние лучи, словно кучка золотисто-желтых червей, плотным кольцом окружили холм, земля на нем понемногу просветлела и вместо бурой стала белой. Буквально через несколько минут новый холмик утратил мрачную угрюмость и, можно сказать, даже повеселел. От этого на душе у мальчика сразу стало намного спокойнее.

Вдруг Ячжоу случайно заметил на могиле много-много белых рассыпчатых корешков. Все они были недавно выкопаны из сырой земли и теперь, словно окоченелые дождевые черви, как попало валялись поверх холма. Ребенок едва не сошел с ума от счастья: ведь точно такие же корешки недавно приносила им мать! На вкус они были сладкими, с легким ароматом сырой земли, и немного хрустели, как тонко наструганная морковка. В общем, из того, что он мог быстро добыть для пропитания, это было самое лучшее лакомство. Когда малыш их жевал, ему вспоминалось, как когда-то раньше, еще в городе, он ел блюдо из ростков бамбука – какими же белыми и хрустящими были его нити! Помнится, мать часто жарила эти росточки вместе с мясом – вкуснятина невообразимая… Но, похоже, те дни безвозвратно ушли в прошлое.

Пытаясь подобрать вкусные корешки, мальчик утоптал могилу так, что почти сровнял ее с землей. Тщательно работая челюстями и чувствуя, как немеет и наполняется горечью рот, он вдруг подумал: неплохо бы набить корешками карманы, чтобы отнести маме. Собравшись уже было уходить, мальчик смутно услышал, как издалека кто-то зовет его: «Ячжоу, Ячжоу…» Он сразу узнал голос сестры. Казалось, та всегда следует за ним по пятам. Стоило ему хотя бы на минутку исчезнуть из поля зрения, как она тотчас начинала его окликать. Он же напоминал озорного воробьишку, который вечно норовил куда-то упорхнуть.

Видать, сестра уже закончила работу. Засунув руки глубоко в карманы брюк, она горделивой курочкой медленно вышагивала по пустынному полю в лучах закатного солнца. Глядя на ее непринужденный вид, Ячжоу про себя отметил, что ей наверняка удалось много чего насобирать. Хотя сам он работал не так честно и усердно, его сегодняшний улов тоже оказался немаленьким. Впервые в жизни он испытал настоящее удовлетворение.

Ячжоу захотелось побыстрей догнать сестру. Но его больная нога то и дело дрожала, не давая разогнаться как следует. Между тем сестра, казалось, и не собиралась его ждать. Наверняка, думал он, собирается все заслуги приписать себе, а его выставить в неприглядном свете и нажаловаться матери, как он отлынивал от работы и шлялся не понять где, так что теперь пусть заслуженно голодает. Чем больше Ячжоу думал об этом, тем больше расстраивался. Он то и дело останавливался и, глядя по сторонам, переводил дух. Его очень раздражало, что из-за больной ноги он потерял былую подвижность. Даже не верилось, что когда-то он мог свободно бегать и прыгать! С тех пор как он поранился о стекло в доме Бай Сяолань, нога перестала слушаться: едва он наступал на нее в полную силу, как икру пронзало судорогой, поэтому теперь он мог ходить, лишь сильно прихрамывая. Из-за этого он сам себе опротивел!

Сестра уже оставила брата далеко позади. Между тем Ячжоу снова принялся думать о всякой ерунде. Как здорово было бы сейчас превратиться в мышь! Эти создания настолько хорошо прячутся в своих норках, что никому их оттуда не достать. К тому же они всегда могут добыть себе пропитание, и людям от них никак не защититься. Даже в такое голодное время на улицах крайне редко встречались трупы мышей, умерших от голода. Это говорит о том, что в их тайных укрытиях хранятся запасы зерна на несколько поколений вперед.

Уйдя с головой в свои фантазии, Ячжоу снова приободрился. Теперь ему казалось, что его посетила блестящая идея: было бы просто замечательно, если бы он действительно нашел чудесный мышиный тайник. Размышляя над всем этим, он незаметно выбрался к дороге, ведущей на главную улицу поселка. У края поля мальчику надо было лишь перешагнуть через межу, но, как всегда в такие моменты, его подвела больная нога, и он по неосторожности угодил в кучу разбросанной соломы. Ноги мальчика тотчас безнадежно увязли, перед глазами у него потемнело, он ощутил небывалое чувство невесомости и, охваченный жутким страхом, полетел в какую-то бездну…

Ячжоу не успел даже вскрикнуть.