Ячжоу казалось, что весь он уменьшился до размеров мышонка. Но пусть в душе его мучили всякие тревоги, иногда он все-таки робко да вылезал из своей норки, чтобы прогуляться по округе.

С тех пор как он вместе с матерью съездил на стройплощадку, у него появилось небывалое недоверие к внешнему миру. Раньше малыш всегда представлял, что его папа выглядит на работе величественно, как какой-нибудь герой фильма: уперев в бок левую руку и чуть выпятив небольшой живот, прямой как стрела правой рукой он указывает куда-то вдаль, управляя целым скопищем черноголовых работяг, каждый из которых подчиняется ему, словно солдат своему генералу. Если отцу что-то требуется от подчиненных, то стоит ему лишь шевельнуть губами, как те тотчас выполняют приказ, при этом каждый, как положено, отдает отцу честь и встает перед ним навытяжку.

Однако когда Ячжоу вместе с матерью прибыл на место, он увидел, что реальное положение дел вовсе не таково, а сказать лучше, прямо противоположное. Его папа ничем не отличался от измазанных с ног до головы рабочих: те таскали камни, и он таскал камни, те махали кирками, и он махал киркой, с тех градом лил пот, и с него – тоже. Но возмутительнее всего было то, что находились люди, которые давали указания отцу и то и дело кричали: «Старина Се, позови помощников да разгрузи с ними телегу» или «Старина Се, можно побыстрее, кончай там возиться…». В общем, день-деньской отец крутился на работе, словно волчок, который подстегивают кнутом[26]. Ячжоу не удержался и спросил, что думает по этому поводу мама, но та лишь ответила нечто невразумительное: «Детям этого не понять, на такой революционной работе все равны. И то, что отца постоянно просят сделать то одно, то другое, доказывает то, что он самый работящий и самый талантливый». Однако, что бы там ни говорила мать, по ее глазам мальчик догадался: она обманывает его; в ее словах не было уверенности, к тому же она все время отводила взгляд. На самом деле, как и Ячжоу, мать была полностью сбита с толку, ее тоже охватили беспокойство и переживания. Ребенок прекрасно чувствовал это.

Бай Сяолань уже несколько дней не появлялась у них дома, да и сестра, похоже, перестала ее вспоминать. Из-за этого у Ячжоу появилось очень нехорошее предчувствие.

Когда малыш был на стройке, то там видел маму Бай Сяолань. Иногда она потихонечку подходила к нему и, словно какая-нибудь подпольщица, тайно подсовывала ему что-нибудь вкусненькое: то кусочек покрытой прозрачным желе верблюжатины, то ярко-желтый кексик из кукурузной муки. Целыми днями эта женщина вместе с десятком напарниц готовила рабочим еду. С утра до вечера она не переставая замешивала тесто, пекла лепешки, делала пампушки, тушила овощи и кашеварила. Ячжоу заметил, как сильно потрескалась кожа на ее руках, как почернело и исхудало лицо. Ее одежда износилась и замусолилась, даже взгляд ее был чуть живой. Она совсем перестала быть похожей на себя прежнюю, всегда такую опрятную, ухоженную, ароматно пахнущую. Теперь она вся провоняла копотью. Непонятно отчего, но малыш загрустил. Ему стала противна вся эта стройка, эта грандиозная плотина, на сооружение которой было брошено столько сил. Ему было бесконечно жаль всех этих людей, которые трудились без перерыва, словно муравьи, и, разумеется, ему было жаль своего отца и мать Бай Сяолань.

Ворота во двор Бай Сяолань оказались плотно закрытыми, внутри стояла мертвая тишина. Ячжоу упорно стучался полдня, но не услышал ни звука в ответ. Когда же он понуро развернулся, чтобы пойти обратно, его плотным кольцом окружили местные хулиганы.

Почувствовав сильное головокружение, мальчик невольно зашатался. С одной стороны, причиной тому был голод. По словам матери, зерна у них в доме практически не осталось, питались они теперь исключительно пустым рисовым отваром, в котором можно было, как в зеркале, увидеть свое отражение, так что в животах у них постоянно бурлило. С другой стороны, малыша напугал коварный блеск в глазах подростков. Они то и дело выкрикивали что-то злобное в его адрес и, судя по всему, на уме у них было недоброе.

Подростки с ног до головы осматривали Ячжоу, на их лицах застыло странное выражение – так оскалившийся дикий зверь оценивает добычу, как будто этот шестилетний мальчуган был каким-то забредшим из леса привидением или неприкаянной душой, чье появление средь бела дня угрожало их спокойствию.

Под их испытующими взглядами Ячжоу весь покрылся гусиной кожей, по его позвоночнику пробежал холодок. Он хотел было развернуться и убежать, но кольцо вокруг него тут же сомкнулось, и он стал похож на попавшего в западню обреченного зайчишку. Как говорится, куда ни кинь, всюду клин.

– Эй, хромоногий, ты человек или дух?

– Ах ты маленький контрреволюционер, как ты смеешь спокойно разгуливать по улицам!

– А ну отвечай, ты из одной шайки с этим сдохшим бездельником Лю Хо?

– Тот пожар наверняка он устроил, это ты ему помогал?

– Пока не расскажешь правду, даже не думай возвращаться домой…

У готового расплакаться малыша тут же покраснели глаза, задрожали губы, затряслись колени. Но злобных подростков это только развеселило. Казалось, его страх подогревает их чувство собственного превосходства. Ведь именно так вели себя взрослые. Грязные руки оборванцев принялись беспорядочно толкать Ячжоу, перекидывая его от одного подростка к другому, так что мальчик стал напоминать попавшую в страшный ураган утлую лодочку, его мотыляло во все стороны, и он ничего не мог с этим поделать.

– А ну говори, ты онемел? Почему молчишь?

– Ты, хромоногий, откуда в тебе столько воды?

– Чего, как девчонка, сопли-то распустил? А может, прощупаем его да посмотрим, есть ли у него в штанах петушок?

– Ха-ха-ха…

Наперебой перебивая дуг друга, шайка хулиганов, дразнясь, издевалась над малышом. Тот уже готов был расплакаться, терпеть такое было выше его сил, однако блестевшие в его глазах слезинки так и не просочились наружу. Наоборот, едва его обозвали девчонкой, мальчик почувствовал небывалый стыд и злобу.

Сперва Ячжоу и впрямь вел себя словно перепуганный насмерть мышонок, мечтающий найти любую щель, чтобы только ускользнуть. Но едва его детское сердечко затрепетало от унижения, его вдруг охватила волна ярости, и в нем пробился мальчишеский дух дикости и отваги. Он не какая-то там девчонка, он – мужчина. Буквально несколько дней назад отец, потрепав его за нос, сказал: «Впредь, мой маленький мужчина, надо быть тверже, и что бы ни случилось, главное – не распускай нюни». Помнится, Ячжоу тогда кивнул в знак согласия и дал отцу серьезное обещание. А чтобы закрепить клятву, они сцепили свои мизинцы, словно говоря: «Одно обещание стоит тысячу золотых, и в этой жизни нарушить его нельзя, кто его нарушит, тот сукин сын».

Вспомнив все это, Ячжоу почувствовал, как его худенькая грудь буквально разрывается от переполнявшего ее унижения и злости. Откуда ни возьмись в мальчике взыграла невиданная сила и дерзость. И тогда он, наклонив голову, с воодушевлением бросился на хулигана, что стоял прямо перед ним. «Ай-йо!» – этот прием его не подвел: подросток, которого он боднул, повалился навзничь и теперь лежал в грязном перетоптанном снегу и орал нечеловеческим голосом.

Не дожидаясь, пока враг как-то отреагирует, Ячжоу своей головой, словно твердым снарядом, принялся с удвоенной энергией таранить остальных. Он громко вопил, кулаки его крепко сжались, а в глазах появился тот же хитрый, злодейский блеск, что и у противников. Но ведь его вынудили на это! Такая контратака с его стороны до смерти напугала хулиганов. Маленький мальчишка словно превратился в бешеного теленка, своими дикими ударами он поразил практически каждого…

На самом деле все, что происходило у ворот, не ускользнуло от слуха Бай Сяолань. Когда Ячжоу постучал к ним, она тотчас поднялась с кровати и, шаркая туфлями, уже вышла за порог, но ее успела задержать мать, которая строго сказала:

– А ну вернись! Впредь нам следует держаться подальше от семьи Се!

Бай Сяолань озадаченно посмотрела на мать: такой странный настрой ей был непонятен. Та покусала губы, словно собираясь раскрыть какую-то страшную тайну, но замялась и так и не произнесла ни слова, лишь грубо затащила дочь назад в дом, закрыв дверь на засов. Выражение лица матери заставило Бай Сяолань снова вспомнить о страшной беде, которая постигла семью Се Яцзюнь. Как бы ей хотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы все, что рассказывала ей подруга, оказалось выдумкой или просто какой-нибудь страшилкой.

В томительном ожидании Бай Сяолань робко оперлась о подоконник в большой комнате. С улицы волна за волной докатывался шум ссоры, в котором угадывался и голосок Ячжоу. Судя по всему, негодяи-подростки настаивали на чем-то своем; бедный малыш начал громко кричать. Слыша его пронзительные вопли, Бай Сяолань чувствовала, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Как же ей хотелось, несмотря ни на что, выбежать на улицу и помочь малышу – ведь уже давно она воспринимала его словно родного. Ясное дело, мать уже не сможет родить ей никакого братика, а она так мечтала о нем…

Вдруг позади нее раздался голос матери:

– На этот раз семью Се ожидают большие проблемы!

Бай Сяолань испуганно вылупила свои черные глазенки. От сильного волнения веснушки на ее худых щеках и крыльях носа вздрогнули, словно собираясь соскользнуть с лица. Между тем в красивых раскосых глазах матери сквозило какое-то равнодушие, словно только что оброненная ею фраза не заслуживала никакого внимания.

– В тот день, когда мы покидали стройплощадку, инженера Се увезли на мотоцикле. Слышала, что с ним теперь будут разбираться в парткоме уезда… В этом году, похоже, всем начальникам приходится несладко. Как говорится, когда глиняный бодхисаттва переходит реку, ему даже собственное тело трудно сохранить в целости…

Не желая больше слушать эту болтовню, Бай Сяолань крепко-накрепко заткнула уши обеими руками.