Танк неожиданно исчез.

От него осталась лишь одинокая цепь, которая валялась на земле, похожая на мертвую змею. Теперь у стены стало пусто. Собака словно испарилась. Когда Се Яцзюнь вернулась с поля и увидела во дворе такую картину, она очень испугалась и, быстро толкнув дверь, бросилась с вопросами к матери, но та лишь со вздохом сказала:

– Пускай уходит, у нас он все равно подохнет.

Голос матери звучал все тише, дыхание ощущалось все слабее. На самом деле ей сейчас требовалась еда как никому другому, ведь внутри нее жил еще один рот, который ежеминутно черпал из ее организма питательные вещества. Она же как могла ограничивала себя в пище или вовсе обходилась без нее, поскольку перед ее глазами находилось двое голодных детей. Словно неподвижное бревно она лежала на кровати, и было видно, как тяжко вздымается и опускается ее укрытый одеялом живот. Бессильно сложив поверх него руки, она медленно поглаживала его по часовой стрелке, словно даже такое простое действие давалось ей с большим трудом.

– Что мы скажем папе, когда он вернется? Может, мне пойти поискать Танка? – горестно спросила Се Яцзюнь, бережно вынимая из карманов драгоценную добычу. Вопреки ожиданиям она набрала целую пригоршню добра. Глина, в которой были измазаны зерна, высохла и теперь каждый из комочков выглядел удивительно большим. Мать медленно повернула лицо и рассеянно уставилась на глиняные комочки, словно это была какая-то святыня. Чуть шевеля губами, она промямлила:

– Умница, ты ж моя умница…

Ее голос был таким тихим, что стоявшая рядом Се Яцзюнь едва ее слышала.

– Не ищи, это я его отвязала, от его завываний с ума можно сойти… А твой отец… отец… увы, кто знает, когда он вообще вернется…

Матери стоило огромных усилий разговаривать, под конец ее голос совсем ослаб. Вместо обычных жалоб теперь она только немощно вздыхала.

Се Яцзюнь оторопела, из ее глаз непрерывным потоком закапали слезы. Танк все это время и правда страдал: его ребра торчали, словно рыбьи кости, живот безобразно ввалился, словно из него вынули все внутренности. Смотреть на него было жутко. Он уныло лежал у самой стены и вместо звонкого лая издавал звуки, похожие на всхлипывания или плач, будто он уже приготовился к смерти. Кормить его было нечем. Мать сказала, что в такое время, как сейчас, заботиться следует прежде всего о людях. Однако брат за спиной у матери незаметно выливал в миску Танка пару ложек недоеденной каши. Се Яцзюнь делала вид, будто ничего не замечает, и в свою очередь незаметно подкладывала брату что-нибудь из своей тарелки. Мать выгнала Танка из дома от полной безысходности. Еды сейчас не хватало даже детям, что уж говорить о том, чтобы прокормить большую собаку. Чем умирать ему привязанным от голода, лучше уж пусть идет на волю, может быть, тогда он выживет.

На душе у Се Яцзюнь стало совсем тяжело, словно она рассталась с собакой навеки, словно из дома ушел не пес, а не умеющий говорить ребенок, родной братишка, который прежде делил с ними все невзгоды. Тут она с беспокойством вспомнила про Ячжоу. Вроде бы все это время малыш шел следом за ней, но почему же его так долго нет, куда он запропастился? Неужто снова что-то стряслось?..

Се Яцзюнь тихонько вышла из дома. Уже на пороге она услышала, как, шурша одеялом, встает с кровати мать: вот она неловко ударилась своим отекшим слабым телом о ножку стола и тот пронзительно скрипнул… Потом послышались гулкие удары пустой эмалированной кружкой. Мать затеяла хозяйскую возню. В оставленных на столе пухлых комочках глины таились спасительные зерна, их надлежало аккуратно очистить, замочить в чистой воде, зернышко за зернышком промыть, отварить и, дождавшись пока они хорошенько разварятся, тут же съесть, чтобы хоть как-то утолить голод.

На улице не было и намека на какие-либо запахи съестного; даже запах дыма – и тот следовало еще поискать; все вокруг выглядело размытым, словно глядишь сквозь слой старой заплесневелой ваты. Изредка девочке попадался кто-нибудь из прохожих. Лениво мотнув головой в знак приветствия, человек, пошатываясь, проходил мимо. Казалось, в любой момент он может споткнуться, упасть и больше не подняться. В этом мире иссякли все жизненные силы. Повсюду царила устрашающая мертвая тишина, по улицам поселка туда-сюда сновал дух смерти.

Се Яцзюнь несколько раз позвала брата, но не получила никакого ответа. Из-за выкриков у нее тут же закололо в животе. Эти невыносимые боли теперь преследовали ее каждый день как по расписанию. При этом всякий раз девочке казалось, что она этого не вынесет. Она впадала в такое отчаяние, что ей хотелось распрощаться с жизнью. Израсходовав всю энергию на поле, девочка ковыляла через силу, опираясь о стену – иначе у нее не получалось. Ее тельце напоминало иссохший гаоляновый стебель, который при порыве сильного ветра легко мог переломиться пополам.

Чуть видневшееся на западе постаревшее солнце, словно тоже обессилев от голода, готово было вот-вот провалиться в глубь ущелья и там заснуть беспробудным сном. Улица, оставшись без солнечного света, стала вдруг еще более промозглой и безмолвной, вызывая уныние и скорбь. Как было бы хорошо, если бы отец сейчас вернулся домой! Может, он тогда бы привез им чего-нибудь поесть. Практически все, кого посылали на строительство дамбы, еще до нового года вернулись назад, включая мать Бай Сяолань, и только о ее отце не было никаких вестей, словно тот погрузился на дно морское. Впрочем, вокруг фигуры отца множились всякого рода слухи: одни говорили, что он совершил серьезный проступок и теперь с ним будут разбираться в вышестоящих инстанциях; другие передавали, будто на полпути он сбежал, спрыгнув с грузовика, на котором его везли под конвоем… Подумав об этом, Се Яцзюнь невольно обхватила себя руками, словно желая спастись от пронизывающих весенних заморозков. С тех пор как поползли такие слухи, она очень редко выходила из дома в такую пору, и пускай рядом с ней в роли защитника был Танк, она все равно боялась темных ночей – и чем дальше, тем сильнее. Она боялась темноты, черных теней, боялась, что навстречу ей вдруг кто-нибудь выскочит.

Тут до ее ушей долетел слабый девчачий плач: сперва это были просто чуть слышные всхлипывания, но потом они переросли в жалобные завывания. Се Яцзюнь настороженно обернулась на звук и сделала несколько шагов назад. Плач стал громче, равно как и звуки брани. Собравшись уже было идти домой, Се Яцзюнь услышала звонкие шлепки, женский крик и детский пронзительный визг. Как оказалось, все эти звуки доносились из соседнего двора, где жила Бай Сяолань.

Се Яцзюнь замерла на месте и тут же быстрыми шагами поспешила к дому Бай Сяолань. Она словно позабыла о своей слабости. Двор уже давно окружила компания любопытных детей. Вытянув шеи, шалопаи галдели на все лады, словно смотрели выступление бродячих артистов, что под звуки гонгов и барабанов показывают фокусы с дрессированной обезьянкой. Не обращая внимания на их косые взгляды и издевательские замечания, Се Яцзюнь настойчиво протиснулась сквозь толпу, чтобы заглянуть в щель ворот.

И в самом деле, по двору, убегая от матери, нарезала круги рыдающая в голос Бай Сяолань, а мать гонялась за ней во всю прыть и ругалась на чем свет стоит:

– Ах ты предательница, дрянь бесстыжая! Точно говорят, от домашнего вора не убережешься… Раз ты воровка, сейчас я живо оторву твои паршивые ноги!

Се Яцзюнь такая брань показалась жутко оскорбительной. По правде говоря, с тех пор, как Бай Сяолань лишилась отца, ее мать только и знала, что без конца поносить свою дочь, ставшую для нее козлом отпущения; казалось, что без ругани ей и жизнь была не мила. В это время собравшиеся за воротами дети принялись выкрикивать дразнилку:

Вслед за этим они громко заулюлюкали и словно оголтелые принялись скакать и выкрикивать всякие непристойности. Се Яцзюнь диву давалась – откуда в них столько энергии и что они такое едят, чтобы так веселиться и забыть про голод?

В последних лучах заходящего солнца Се Яцзюнь успела заметить покрасневшее лицо Бай Сяолань. Из ее печальных, словно у коровы, глаз текли слезы, под носом и на губах виднелись следы крови, коса вся растрепалась. Выслушивая попреки и не в силах найти слов для оправдания, она лишь, всхлипывая, бегала по двору, словно загнанная до смерти птаха.

– А ну стой, паразитка такая, еще раз двинешься с места – прибью!

Мать Бай Сяолань, в которую, казалось, вселился сам дьявол, приближалась к дочери, а та стояла – ни дать ни взять растерянный олененок, которого вот-вот растерзает рычащая волчица. Сердце Се Яцзюнь подкатилось к самому горлу, и она невольно закричала:

– Дуреха, беги, не дай себя поймать!

Но в этот критический момент Бай Сяолань вдруг оставили последние силы, ноги перестали ее слушаться, пару раз она невесомо пошатнулась и охапкой хлопчатника мягко повалилась наземь посреди двора. В ту же секунду безжалостная мать подскочила к дочери и принялась хлестать ее веником по голове. Шлеп, шлеп, шлеп!

Се Яцзюнь, которая больше не могла смотреть на все это, изо всех сил – и откуда они только у нее взялись? – толкнула ворота и ринулась к подруге. Точно какая-нибудь дикарка, она схватила мать Бай Сяолань за тонкую белую кисть.

Стоявшие у ворот зеваки разом остолбенели, никто из них не посмел издать ни звука; затаив дыхание, все смотрели на разъяренную Се Яцзюнь.

– Тетя, как можно быть такой жестокой? Вы же ее убьете!

Мать Бай Сяолань резко обернулась. Ее некогда тонкие, как ивовые листочки, брови теперь напоминали пеньковую веревку. Она раздраженно уставилась на Се Яцзюнь и, злобно скривив губы, огрызнулась:

– Нечего совать нос в чужие дела! Это моя дочь, что хочу, то и делаю!

Наглый вид этой женщины придавал ей сходство с заносчивой кошкой. Но Се Яцзюнь это нисколечко не смутило, наоборот: даже не удостоив ее ответом, девочка быстро нагнулась и помогла приподняться лежавшей на земле Бай Сяолань.

– Сяолань, не плачь, пойдем ко мне.

В ту минуту, когда ослабевшая от бега и слез Бай Сяолань увидела, что находится в объятиях Се Яцзюнь, в ее уже готовых навсегда угаснуть глазах вдруг снова затеплился свет, и они заискрились, словно пламя вновь разгоревшейся свечи. Никогда еще в своей жизни она не смотрела на Се Яцзюнь с такой искренней любовью и грустью.

– Я-Яцзюнь, я, я, я… – У Бай Сяолань перехватило дыхание.

– Все хорошо, Сяолань, не бойся, пойдем, – произнесла Се Яцзюнь, стараясь не смотреть на ее измученное страданиями лицо.

Но не успели девочки сделать и шагу, как мать Бай Сяолань, подбоченясь, с угрожающим видом преградила им дорогу.

– Это моя дочь, с чего ты вздумала, что можешь ее забрать? Кто должен отсюда уйти, так это ты! И вообще тебе следует держаться от нас подальше!

– Хорошо, вы меня больше не увидите, но только не забывайте, что Сяолань – живой человек и имеет право на свободу. Она вам не кошка и не собака. Да будь она даже кошкой или собакой, вы все равно не можете обращаться с ней так жестоко.

– Даже слушать смешно! Как ты смеешь, соплячка, меня поучать? Хм, ты бы лучше за своей семьей следила. Твой отец уже давно не «инженер Се», его с этой должности убрали, теперь он чернорабочий, так что нечего тут пыжиться!