В поселке неожиданно появились два незнакомца. Судя по их виду, скорее всего, они были из кадровых работников.

На одном из них, смуглолицем мужчине средних лет, было синее с красноватым отливом военное кепи из лавсана с прямым, словно лопата, козырьком. Из-за откормленного пуза суньятсеновка сидела на нем в обтяжку. Привычно заложив руки за спину и выпятив живот, он еле-еле продвигался вперед, останавливаясь после каждого шага, – казалось, он не в силах сдвинуться с места или же крепко о чем-то задумался. Другой мужчина выглядел помоложе, но при этом носил очки. Сама интеллигентность, он мелкими шажочками семенил позади смуглолицего, сжимая под мышкой потертый холщовый портфель.

На центральную поселковую улицу их привез замызганный грузовик. Уличная детвора устремилась за грузовиком; словно железные опилки, притянутые огромным магнитом, дети бежали и бежали, пока машина со скрежетом не затормозила у дома Бай Сяолань.

Прошло немало времени, прежде чем со двора, сопровождаемая незнакомцами, медленно вышла Бай Сяолань. Все трое направились в сторону поселкового совета. Было замечено, что всю дорогу Бай Сяолань шла с опущенной головой, словно та весила тысячу цзиней – казалось, поднять такую тяжесть девочке не под силу и каждый шаг давался ей с большим трудом. Она то и дело проводила по глазам манжетами, поднося к лицу то левую, то правую руку. Потом она и вовсе прижала к глазам ладонь, словно пытаясь удержать нечто, вот-вот норовившее выскочить из глаз наружу. Детвора от нечего делать всю дорогу шла следом.

Этот необычный день огласился нескончаемыми криками. Ближе к вечеру в поселок, поднимая столбы пыли, вернулся тот же грузовик, который до этого доставил гроб. На этот раз он привез мать Бай Сяолань, ее забрали со стройплощадки, что находилась за несколько десятков километров от поселка. Если Бай Сяолань лишь украдкой утирала слезы, боясь привлечь к себе лишнее внимание, то неожиданное возвращение этой бойкой на язык женщины тут же взбудоражило весь поселок.

Ее безудержные рыдания напоминали надрывный вой волчицы и, сказать по правде, воистину рвали душу на части. Казалось, от ее плача содрогается весь поселок.

– Господи, за что же мне такая судьба!

– Как ты мог ни слова не сказать и уйти на веки вечные!

– Да на кого же ты нас, бездушный, покинул!

– Какой смысл мне теперь жить дальше, лучше бы ты забрал меня с собой!

– Сяолань, Сяолань, доченька моя горемычная!

– Нет у тебя больше папки…

За короткое время даже дети уяснили, что вся страна занялась производством стали[17]. Разумеется, что плавка требовала большего количества угля, поэтому шахтеры занимались его добычей без продыху. Они поклялись, что ради наступления социализма постараются добывать еще больше самого отборного угля. Однако не все в жизни бывает гладко. В какой-то момент, когда шахтеры не щадя сил вели борьбу за уголь, в стволе шахты вдруг произошел обвал и на голову отца Бай Сяолань упала стальная балка, после этого он уже не подняться не мог, как и не смог добывать еще больше самого отборного угля для грандиозной кампании Большого скачка.

Эта ночь разрывалась от пронзительных горьких стенаний. Добрые соседи приходили и уходили. «Мертвого, – говорили они, – не вернешь», поэтому ему желали побыстрее обрести покой в другом мире. Однако все их слабые уговоры и слова утешения казались совершенно бессмысленными.

Се Яцзюнь отправилась к Бай Сяолань вместе с матерью. Она не слишком хорошо разбиралась в церемониях, а потому лишь инстинктивно прижималась к Бай Сяолань. Как говорится, близкий сосед лучше дальней родни, они были хорошими подругами, поэтому в эти минуты ей просто хотелось молча поддержать Бай Сяолань и вместе с нею поплакать.

Перед гробом поставили расплывчатую черно-белую фотографию усопшего, помещенную в рамку под стеклом. Помимо этого, рядом с фотографией стояла другая рамка, размером побольше. Контрастом к мутному фото под прозрачным стеклом второй рамки красовалась ярко-красная почетная грамота. Казалось, на новенькой бумаге еще даже не успели обсохнуть черные чернила:

Товарищ Бай Гэншэн при содействии руководства шахты и других шахтеров в полной мере проявил коммунистический стиль работы, презрев страдания и смерть. Особые заслуги ему удалось проявить во время кампании Большого скачка в летний и осенний периоды, когда он получил почетное звание «Трижды самый» как самый стойкий, самый самоотверженный и самый успешный в добыче угля. Горный комитет принял решение посмертно присвоить товарищу Бай Гэншэну звание передовика производства.

Настоящим свидетельством подтверждается…

После чтения этого мелкого убористого текста перед глазами все начинало расплываться, отделяясь от бумаги, значки кружились, словно туча комаров, придавая всему вокруг оттенок нереальности.

После похорон Бай Сяолань продолжала хранить молчание, словно камень. Ее неизменное безмолвие в пустыне времени будто говорило о том, что отец забрал своим уходом все, что она хотела сказать. Как бы кто ни пытался ее разговорить, она оставалась абсолютно равнодушной. Эта беспросветная грусть естественным образом передалась и Се Яцзюнь. В те дни она возвращалась домой только чтобы поесть или поспать, а потому практически не общалась с матерью или братишкой. Все свое время она старалась проводить с Бай Сяолань.

Дом несчастной вдовы и дочери-сироты заполонила тяжелая атмосфера смерти. Иной раз Се Яцзюнь смутно казалось, что Бай Сяолань теперь уже вовсе не та, что была раньше. Та Бай Сяолань, которая прежде немного заикалась, робела и смущалась при разговоре, теперь напоминала бессловесную рыбу, а ее большие черные глаза стали еще глубже и печальней. Всякий раз, когда Се Яцзюнь со всей нежностью устраивалась рядом с Бай Сяолань, та просто молча взирала на нее, после чего, моргнув, устремляла свой невидящий взгляд куда-нибудь за окно или в бескрайнее небо.