В поселке снова без умолку принялся трещать громкоговоритель. По домам начали ходить кадровые работники, собирая всевозможную металлическую утварь. На первых порах, находясь в полном неведении, люди никак не могли взять в толк – кому и зачем в таком количестве понадобились все их кастрюли, черпаки, чашки и ложки? И как им следует теперь готовить пищу? А может, их нарочно хотят приучить обходиться без еды? Однако после убедительных речей и агитаций народ наконец-то прозрел.

Оказывается, все это делалось в угоду новому призыву, согласно которому в сроки от двух до трех дней планировалось повсеместно установить и запустить в производство плавильные печи. Кроме того, народ воодушевленно создавал какие-то коммуны и общественные столовые. Шли разговоры о том, что, питаясь в таких столовых, люди вообще забудут про нужду и голод. Туда можно будет свободно приходить и набирать чего душа пожелает: и риса, и пампушек, и мясных деликатесов, и рыбу, и мясо. Как говорится, ешь до отвала.

Время подошло к ужину, когда нагулявшийся вдоволь Ячжоу радостно прибежал домой, и в этот самый момент к ним наведались работники, собиравшие железную утварь.

Мальчик заметил, что его мать стала мрачнее тучи. Она непрестанно вздыхала, неохотно расставаясь то с кухонным тесаком, то с лопаткой для перемешивания овощей. Когда же она вытащила большой черный котел, то и вовсе принялась всхлипывать. Расставаясь со своим добром, она боязливо спросила:

– Подскажите, смогу ли я потом все это вернуть обратно?

Работники, осклабившись желтыми зубами, в ответ лишь захохотали, после чего деловито принялись расписывать ей надвигающееся светлое будущее:

– Товарищ, ну какая же ты наивная, к чему все это возвращать? Отныне у нас будет коммунизм. Понимаешь, что такое коммунизм? Захотела ты поесть – пожалуйста, нужна тебе одежда – пожалуйста… На кой тебе сдались эти отжившие век кастрюли, когда кругом будет электричество, телефоны, мы будем наслаждаться социалистическим раем!

Мать такие речи поставили в тупик, она не все поняла, однако задавать новые вопросы не решилась, тем более что визитеры явно выказывали нетерпение.

Ячжоу тем более ничего не понял, однако он прекрасно заметил покрасневшие глаза матери и ее мокрый от слез кончик носа. «Какие неприятные людишки, – думал он, – ворвались в дом, забрали целую кучу вещей, довели мать до слез! Ни стыда ни совести». Не тратя времени на расспросы, мальчик самовольно выскочил вслед за ними.

Те еще не успели отойти слишком далеко. С видом победителей они вольготно вышагивали по улице, толкая перед собой тележку, на которой возвышалась целая груда закопченных котелков. Создавалось ощущение, что они возвращаются с рынка. Вихляя задами, эти товарищи выглядели самодовольно, словно им удалось удачно поживиться за чужой счет.

Ячжоу незаметно подкрался сзади, вытаскивая из кармана драгоценную рогатку. Камешки ждали его прямо под ногами на гравиевой дорожке, поэтому он нагнулся и выбрал экземпляр покрупнее. Грудь его выгнулась колесом, весь он превратился в единый сгусток энергии. Изо всех сил оттянув резинку, он напоминал в этот миг отважного бойца Красной армии или маленькую копию здорового мужика. Со знанием дела он прищурился, после чего аккуратно разжал свои пальчики. Тут же он услышал, как просвистел черный камень, стрелой направляясь к цели.

Один из товарищей, что еще недавно разглагольствовал перед его матерью, с диким воплем схватился за свою задницу и принялся, словно шаман, дико подпрыгивать из стороны в сторону. Ячжоу громко загоготал. Вот оно, величайшее счастье, которое могла привнести рогатка в обычные будни ребенка! Так или иначе, а за мать он отомстил. Однако уже в следующую секунду он понял, что навлек на себя беду. Бросив тележку, работники с грозными криками кинулись к нему.

Мать стояла ни жива ни мертва. Разумеется, она прекрасно понимала, насколько опасной игрушкой была рогатка, но она и в страшном сне не могла себе представить, что ее маленький сын умеет с ней управляться. Лицо пострадавшего, который пришел во главе своих напарников, искажала гримаса боли. Нечаянно задев больным местом стул, он отскочил от него как ужаленный. Не на шутку разозлившись, он пустился в демагогию о классовой борьбе, отчего мать и вовсе прошиб холодный пот.

– Скажу прямо, это вредительство «большому скачку» и организации коллективных столовых. А еще мать называется! Чему ты учишь своего ребенка?!

Услышав это, женщина молча, словно умалишенная, схапала Ячжоу, прижала его что есть силы к скамейке и отхлестала по маленькой попке попавшим под руки веником: один раз, второй, третий… Ячжоу голосил сам не свой, прося пощады, а мужчины невозмутимо наблюдали за этой сценой в сторонке. Никто из них не проронил ни звука, точно перед ними была бездомная собачонка, заслужившая взбучки.

И лишь когда веник совсем поистрепался, засыпав пол раскрошенной соломой, работники, не переставая возмущаться, удалились. Ясное дело, перед уходом они не забыли изъять и чудовищное орудие, справедливо подчеркнув, что рогатка обернута железной проволокой, а значит, ее можно пустить на выплавку социалистической стали!

Лишившись своего сокровища, Ячжоу закатил истерику, и матери пришлось крепко прижать его к себе, чтобы мальчонка снова не выбежал вслед за своими обидчиками и не накликал новую беду.

Между тем в поселок наконец-то вернулась агитбригада школьников. Ребята, казалось, разваливались на части от усталости, они еле-еле плелись по дороге, напоминая беглых солдат разбитого войска, которые бежали на край света, уже не веря, что смогут вернуться.

Целый день напролет Се Яцзюнь отсыпалась дома. Осеннее солнышко подкоптило ее кожу, на губах затвердела грубая корка, а все тело покрыла красная сыпь. Стоило чуть-чуть почесаться, как та начинала проявляться яркими пятнами, напоминая континенты на карте. Чем чаще Се Яцзюнь чесалась, тем сильнее ей этого хотелось, так что девочка то и дело раздраженно попискивала.

Мать, скривив губы, заметила:

– Так тебе и надо! Кто заставлял выпячиваться? Зато теперь знаешь, что такое страдания.

Продолжая ворчать, она тем не менее вытащила из ящичка дальновидно привезенные с собой полбаночки талька, оставшегося еще с тех времен, когда им присыпали младшего братишку.

Мельком взглянув на присыпку, Се Яцзюнь сказала:

– Только избавь меня от этих младенческих штуковин.

Однако мать лишь раздраженно повалила дочь на кровать, и когда та улеглась плашмя, задрала ей майку и принялась наносить на ее кожу нежный, благоухающий порошок.

– Хм, скажи-ка на милость, а то ты не ребенок? – подразнила мать.

Не желая терпеть насмешки, Се Яцзюнь уже приготовилась что-то сказать в ответ, но тут масла в огонь подлил братишка. Хихикая, он подбежал к сестре и принялся стыдить: мол, такая дылда, а пользуется присыпкой. Се Яцзюнь окончательно разозлилась, ей не терпелось встать с кровати и хорошенько его отшлепать.

В этот момент в комнату беззвучно вошла Бай Сяолань. С момента их разлуки прошло всего ничего, но казалось, что эта рябая девчушка похудела раза в два, теперь на ее лице выделялись лишь черные глазища; большущие и глубокие, они блестели странным светом, будоражащим душу. Отец Бай Сяолань вкалывал на шахте, мать призвали на стройплощадку кашеварить, и девочка осталась дома совсем одна. Когда к ней наведались за железом, она едва не померла от страха. За всю жизнь ей не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, поэтому весь этот абсурд ускользнул от ее понимания. Но, как говорится, лбом стену не прошибешь, поэтому в ответ на требования сдать необходимую утварь она только и могла, что повиноваться. Из-за этого Бай Сяолань очень переживала и осуждала себя. Прекрасно зная материнский нрав, она уже представляла, как та примется ее отчитывать, когда вернется домой. Когда мать увидит, сколько добра отдала ее дочь, то непременно начнет над ней издеваться: мол, зря только тебя растила, толку ноль, даже за домом присмотреть не можешь.

Что уж там говорить, Се Яцзюнь была очень рада увидеть Бай Сяолань. Словно после долгой разлуки, девочки сплели руки и принялись внимательно рассматривать друг друга.

– Ты так похудела.

– Ты, ты так загорела.

Выпалив эти фразы, они, глядя глаза в глаза, соприкоснулись лбами и, пихаясь, словно две милые курочки, расхохотались.

С трудом усмирив смех, Се Яцзюнь приняла серьезный вид и деловито доложила, что на стройплощадке видела маму Сяолань: теперь та вместе с остальными женщинами день-деньской готовит пампушки и варит для рабочих кашу – в общем, трудится не покладая рук.

– Слышала, что в день им приходится делать по тысяче с лишним пампушек, твоя мама говорит, что у нее уже скоро руки отвалятся месить столько теста.

Из глаз Бай Сяолань покатились слезы, ей было очень жалко свою маму.

– Но ты сильно не беспокойся, – добавила подруга, – характер у нее общительный, да и говорить она мастер. Все, кто работает с ней на кухне, встали под ее начало и, не считаясь с возрастом, считают ее главной, так что она пользуется всеобщим уважением.

Се Яцзюнь изо всех сил старалась успокоить и воодушевить Сяолань.

– Твоя мама попросила меня хорошенько присматривать за тобой, если с твоей головы упадет хоть один волосок, она мне этого не простит. Так что начиная с этого момента ты, Бай Сяолань, официально встаешь под мое руководство, понятно? Ты должна хорошенько меня слушаться. Разве у нас не организовали общественную столовую? С сегодняшнего дня будем ходить туда вместе и есть будем сколько захотим. Зачем отказываться, когда все бесплатно? К приезду твоей мамы я должна постараться сделать из тебя толстушку, посмотрим тогда, что она скажет!

Пока Се Яцзюнь толкала свои бойкие речи, тоска в глазах Бай Сяолань растаяла. Прикрыв ладошкой рот, девочка беззвучно засмеялась. И тут же на ее щеках, словно легкие семена, разлетелись россыпью мелкие конопушки.