Во время пробежек Чжу Аньшэнь изматывал себя до такого состояния, что с него ручьями лил пот и подкашивались ноги.

У него уже выработалась привычка при появлении непреодолимых препятствий находить безлюдное место и бегать до потери сознания. Но стоило ему остановиться, чтобы перевести дух, как его снова накрывало волной сумбурных чувств, которые в клочья рвали его душу. Тогда он начинал изо всех сил хлестать себя по щекам, не замечая боли, пока его руки не становились мокрыми от пота. Тыльной стороной ладони он вытирал лоб, подставляя его свежему ветерку, и звучно чихал разок-другой. Стоял осенний бархатный сезон, небо отдавало такой пронзительной синевой, что вызывало тоску. Время от времени проносились стайки чумазых воробьев, на вид бескрылых, но жутко галдящих. Чжу Аньшэнь машинально смотрел в сторону дома, как бы раздумывая, стоит ли ему возвращаться назад.

Он понял, что совершил чудовищную, необратимую ошибку. Он собственноручно впрягся в эту чертову упряжку и превратился в слепого осла, который круг за кругом тупо ходит по протоптанной им же дорожке и крутит жернов. Чжу Аньшэнь уже не помнил, как его посетила такая бредовая идея, но вчера вечером он взял и приехал к родителям с потаскухой, с которой едва был знаком, и более того, представил ее как свою городскую невесту! И теперь вся его семья переполошилась от радости. Никто не заметил в его невесте никаких изъянов, напротив, все влюбились в эту Ма На. Чжу Аньшэнь как мог сопротивлялся всем этим праздничным приготовлениям, но мать строго на него прикрикнула, заявив, что это не его ума дело: «Мы все должны обставить как надо, к тому же твой отец уже не один и не два дня как болен, кто знает, может, эти радостные хлопоты хоть как-то его взбодрят». Сестры тоже стояли на стороне матери и попеременно всячески увещевали братца, говоря, что в его возрасте давно уже пора бы жениться и избавить домашних от переживаний на сей счет. Они настойчиво требовали от него решительности, ведь его девушка настоящая красавица, чем же она ему не угодила, чем? Припертому к стенке Чжу Аньшэню некуда было деваться, ему не хватало смелости раскрыть свой обман, ведь этим он нанесет всей родне удар прямо в сердце. Они терпели столько лишений, экономили на всем, чтобы он получил образование, закрепился в городе на постоянной работе, а он до сих пор ничем так и не отблагодарил своих родителей. Сперва ему казалось, что его невинная ложь хоть как-то уменьшит тревогу лежащего на смертном одре отца. Он и представить себе не мог, чем обернется его хитроумная задумка и в каком дурацком положении он окажется.

Надо сказать, он еще никогда не питал такой сильной ненависти к женщинам, как сейчас. Если его одногруппницу Сяо Сяохун можно было сравнить с небольшим камешком, поднявшим на глади весеннего озерца еле заметную рябь, то его новая коллега Дин Молин, с которой он познакомился на работе несколько лет спустя, была похожа на увесистый булыжник, не на шутку взбаламутивший его чувства. По давно заведенному на зоостанции порядку каждого новичка должен был курировать мастер. Зная Чжу Аньшэня как порядочного человека и толкового работника, который к тому же никак не мог обустроить личную жизнь, его начальник из самых добрых побуждений решил назначить Чжу Аньшэня наставником Сяо Дин[18]. Сначала Чжу Аньшэнь был несколько напуган тем обстоятельством, что целыми днями за ним хвостиком будет ходить практикантка, сопровождая его то в коровнике, то в овчарне, то в конторе. Ей предстояло держать под контролем все повседневные потребности скота, помогать животным совокупляться и извлекать сперму для новых научных изысканий в области селекции… От всего этого Чжу Аньшэню становилось не по себе. Однако начальник принялся его упрекать:

– Ах ты свинья неблагодарная, тебе доверили самое лучшее дело! В тебя верят коллеги!

Чжу Аньшэнь, потупившись, стал оправдываться, но его начальник лишь тяжело вздохнул:

– Эх, за долгие годы в этом гиблом месте не задержалось ни одной девушки, все как одна, словно на карусели, прокатились кружок и убежали. И Сяо Дин – не исключение. Она просто побудет у тебя в ученицах, надо за два дня ввести ее в курс дела.

Вот так и получилось, что прибывшая на зоостанцию практикантка Сяо Дин дни напролет ходила за ним по пятам.

Надо сказать, что внешне Сяо Дин выглядела как самая обычная девушка: невысокого роста, смугловатая, как и все. Отличали ее от остальных только черные живые глаза, искрящиеся в солнечных лучах, словно два стеклышка. А уж какой она была словоохотливой: если подзывала к себе наставника, то заискивала перед ним почище трех учеников Танского монаха[19]. Служебное общежитие для работников зоостанции располагалось в старом одноэтажном бараке, построенном из кирпича и черепицы еще в восьмидесятые годы. Когда Сяо Дин пришла работать на зоостанцию, ее тоже поселили здесь, и ее комната оказалась практически через стенку от комнаты Чжу Аньшэня. Кроме них, живших поодиночке, в остальных комнатах размещались семьи работников, которые еще не успели обзавестись нормальным жильем. Поэтому во время обеда и ужина под навесом собирались молодые пары и начинали колдовать над своими плитками, которые, шипя и скворча на все лады, разбрасывали масляные брызги. Иногда сквозь этот шум слышались веселые голоса да смех бегавших по двору карапузов.

Первую неделю Сяо Дин кое-как продержалась, питаясь в столовой для работников, а потом наотрез отказалась есть из общего котла. Пару раз ей доводилось шушукаться за столом с Чжу Аньшэнем:

– Наставник, как вам еще не надоело каждый день кушать всякую дрянь!

Чжу Аньшэнь ничего не отвечал и продолжал торопливо жевать, уткнувшись в свою тарелку. Он никогда не общался со своими сослуживцами, даже головы не поднимал, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

Через неделю Сяо Дин изловчилась купить где-то керосинку и нехитрую кухонную утварь. И вот в один из вечеров, когда подошло время ужина и Чжу Аньшэнь как обычно с миской в руках вылез из своей темной комнатушки, чтобы пойти в столовую, путь ему преградила Сяо Дин. С блестящей лопаточкой в руке, подвязанная новеньким передничком в нежный цветочек и с бисеринками пота на кончике носа, она выглядела как заправская повариха. Оказывается, эта девушка пристроила у ворот свою керосинку и тушила на ней овощи; маленький черный чугунок шумно исходил паром, щекоча нос аппетитными запахами.

– Наставник, не ходите на ужин в столовую, оцените лучше кулинарное мастерство своего подмастерья.

Чжу Аньшэнь секунду помедлил, но, покачав головой, отправился своей дорогой. Сяо Дин вцепилась ему в руку:

– Наставник, а наставник, я ведь специально на двоих готовила, мне одной столько не съесть.

Уставившись на размахивающую лопаткой девушку, Чжу Аньшэнь вдруг почувствовал какое-то странное волнение, ему показалось, что женщины, хлопочущие у очага, и впрямь обладают магической притягательной силой.

После этого случая наставник и его ученица с каждым днем все больше сближались друг с другом. Теперь они питались в складчину: Чжу Аньшэнь пораньше сбегал с работы, чтобы прикупить у лавочников овощей, мяса и яиц, а Сяо Дин разворачивала у плиты свою кулинарную деятельность. После этого они усаживались за маленький столик в комнате Сяо Дин и, почти упираясь друг в друга лбами, приступали к трапезе. Сяо Дин прекрасно готовила яичницу с помидорами, соевый творог по-сычуаньски, свиную поджарку с побегами чеснока и кисло-острый жареный картофель соломкой. Все эти блюда, в особенности картофельную соломку, Чжу Аньшэнь просто обожал. Всякий раз, когда Сяо Дин хлопотала у плиты, Чжу Аньшэнь вставал на почтительном расстоянии сбоку и, держа обеими руками старую газету, делал вид, что просматривает новости, а сам украдкой поглядывал в сторону Сяо Дин, любуясь и восхищаясь ею. Иной раз он, словно верный слуга, бросался ей на подмогу, чтобы почистить лук или чеснок. В такие минуты он весь погружался в насыщенные кухонные ароматы, перемешанные с ни с чем не сравнимым благоуханием молодой девушки, в котором ему хотелось целиком и полностью раствориться.

Чжу Аньшэнь крайне редко смотрелся в зеркало. Единственным в его комнате круглым зеркальцем величиною с ладонь он пользовался лишь когда брился. А тут у него вдруг появилось новое увлечение: угостившись приготовленными Сяо Дин блюдами и вернувшись к себе в комнату, он помимо своей воли брал с подоконника запыленное зеркальце и, обтерев рукавом, внимательно разглядывал свое лицо. В такие минуты он мечтал лишь об одном – чтобы его отражение не посрамило хозяина и оказалось достойным той вкусной еды, которой его баловали. Однако реальность всегда оказывалась жестокой, и лицо словно намеренно выступало его врагом: смуглое до безобразия, оно к тому же было изрыто глубокими оспинами от одолевавших его в юности прыщей, которые оставили о себе такую вот несмываемую память. Из-за недавнего гормонального взрыва прыщи стали досаждать ему с новой силой. Они умудрились высыпать даже на его короткой шее и теперь алели там, увенчанные молочными гнойничками. Устроившись перед зеркалом, Чжу Аньшэнь со злобой давил их. Когда прыщ изливался похожим на млечный сок гноем, Чжу Аньшэню казалось, будто он слышит треск разрываемой плоти, когда же из ранки появлялась обильная сукровица, он вытирал ее пальцами и, словно вампир, облизывал их. От него пахло кровью, он ненавидел свои прыщи всей душой.

Вскоре все соседи заметили, что Чжу Аньшэнь преобразился: на лице заиграла странноватая улыбка, его стало посещать игривое настроение, он то шутил, то подмигивал, всем своим видом показывая, что и на его улице наступил праздник.

В институте Чжу Аньшэню не так-то просто удавалось сходиться с людьми, и даже устроившись на работу, он по-прежнему оставался изгоем. Поэтому к окружающим он относился крайне настороженно, напоминая бездомного одичалого пса. Он продолжал хранить в своем сердце былое горе, а потому предпочитал усаживаться на корточки где-нибудь подальше от всех и наблюдать за людьми со стороны, чтобы при случае отреагировать как надо и не попасть впросак. Конечно, раз уж он заметил повышенное внимание к себе, то не мог оставаться равнодушным. Но отреагировать он мог только одним способом: замкнуться в себе и продолжать ходить в столовую, держась подальше от этой Сяо Дин и ее пышущей жаром маленькой печурки. Но кто бы мог подумать, что Сяо Дин возьмет да и примчится за ним в столовую, выхватит его прямо из очереди и потащит за руку обратно в общежитие.

Все это время Сяо Дин хмурила свое вытянутое тыковкой личико и, закусив нижнюю губу, расставляла перед ним горячие кушанья. Наконец, вручив ему палочки для еды, она сказала:

– Что же вы раньше не сказали, что собираетесь пойти в столовую? Я тут ждала вас полдня, пришлось дважды разогревать, безвкусное теперь все.

В женских обидах всегда есть привкус кокетства, однако Чжу Аньшэнь тотчас устыдился и принялся, заикаясь, оправдываться:

– Я… я тут… малость за… замотался, да и по… поздно уже, по… поэтому…

В ответ Сяо Дин тихонько фыркнула:

– Ну и что поэтому? Если сейчас же не приметесь за еду, будете в наказание чистить сковородку.

Бывает, даже наказание из женских уст звучит сладко, как мед. Поев, он решил проявить инициативу и пошел мыть сковородку, но Сяо Дин его остановила:

– Где это видано, чтобы наставник занимался такими делами? Отдыхайте, я сама управлюсь.

Женщины для него и впрямь были загадкой, ведь ему очень не хватало опыта в этой области. Он четко знал лишь одно – ему не стоит питать на их счет никаких иллюзий, такова уж его судьба.

Глядя, как сноровисто Сяо Дин управляется с делами, Чжу Аньшэнь чувствовал себя крайне неловко, поэтому то и дело извинялся. Сяо Дин, вытерев руки, собралась снять передник и завела руки за спину, чтобы развязать его, но не смогла справиться самостоятельно и обратилась к Чжу Аньшэню:

– Наставник, помогите-ка мне, я, кажется, случайно затянула узелок.

С этими словами она повернулась к нему спиной. Чжу Аньшэнь принялся смущенно орудовать руками, но, сделав несколько попыток, так и не смог справиться с узлом. Сяо Дин стала его укорять:

– Какие вы, мужчины, неумелые, даже узел развязать не можете.

Такие женские упреки могли кого угодно смутить, вчера Чжу Аньшэнь как нарочно постриг ногти, а завязки на переднике были совсем тонкими. В последнее время он особенно тщательно следил и за ногтями, и за волосами. Бормоча себе под нос что-то невнятное и опустив голову, он продолжил трудиться над узлом. Чжу Аньшэнь словно решал какую-то сложнейшую задачу по физике и, незаметно для себя, уперся лбом прямо в спину Сяо Дин, по которой, словно веточки плакучей ивы, струились длинные волосы. Когда Чжу Аньшэнь попытался отодвинуть их носом, впитавшие аромат еды и шампуня пряди защекотали его, и он, не в силах сдержаться, громко чихнул. Девушка, взвизгнув, обернулась, и молодые люди неожиданно оказались в объятиях друг друга.

Сяо Дин простодушно засмеялась, после чего освободилась от этого чертова передника, сняв его через голову как свитер. Пока ее руки были подняты вверх, Чжу Аньшэнь успел заметить открывшуюся тонкую талию и краешек черного соблазнительного лифчика под тонкой рубашкой. Возможно, из-за такого контраста оголенная часть ее тела показалась ему белоснежно-глянцевой, словно брюшко у карпа. За всю свою жизнь он впервые оказался в такой близи от противоположного пола и так ясно разглядел женское тело. Сердце Чжу Аньшэня вдруг часто забилось, и кровь бушующим потоком ударила ему в голову. Он неясно услышал, как из его горла вырвался сиплый хрип, и он, словно пружинный болванчик, у которого вдруг закончился завод, тупо замер, во все глаза уставившись на свою обольстительницу – точь-в-точь оголодавший перед богато накрытым столом. В следующую секунду он, словно коршун крылья, растопырил свои руки и, с силой обхватив девушку за талию, крепко-накрепко приник к ее груди своим лицом, глубоко вдыхая в себя ее чарующий аромат.

В этот миг в его голове крутилась лишь одна сцена, которую он изо дня в день наблюдал на зоостанции, – спаривание всякой разной скотины. Эта разнузданная, отвратительная глазу картина в один миг разожгла все его естество, и он почувствовал, что превратился в сгорающего от похоти быка, с ревом рвущегося из своего загона, чтобы наброситься на стоящую перед ним покладистую милую самочку, не обращая внимания на ее растерянность и негодование… Но женщины все-таки не коровы, у них есть и рассудок, и голова на плечах, а также право самостоятельно что-либо решать и выбирать. Это только коровы могут все стерпеть, но не женщины – эти не то что не станут терпеть, но еще и ответят активным сопротивлением. В тот же миг Сяо Дин пронзительно завизжала и беспощадно впилась своими острыми ноготками в перекошенное от вожделения лицо Чжу Аньшэня:

– Подлец! Хулиган! Урод! Ненавижу тебя!..

– Эй, Чжу Аньшэнь? – вдруг послышалось сквозь резкий скрип тормозов, и из окошка подъехавшей стального цвета «джетты» высунулась голова с лоснящейся лысиной. – Ха-ха, я тебя еще черт знает откуда заметил! Поехал за сигаретами, а мне навстречу твоя матушка, узнал от нее, что ты на Первое октября[20] вместе с невестой приехал домой.

Визг тормозов заставил Чжу Аньшэня мигом очнуться от своего наваждения, его окутал едкий запах перемешанного с пылью табачного дыма. Он прищурился, вглядываясь в лысую башку водителя, и у него появилось смутное ощущение, что этого человека он уже где-то видел.

Между тем лысый отворил дверцу машины и встал прямо перед ним.

– Ну что? Уже и старых знакомых не признаешь? – во все горло заорал мужик и изо всех сил хлопнул его огромной жирной ладонью по плечу, словно пытался вывести Чжу Аньшэня из глубокой спячки и вернуть память. – Едрит твою мать, да я же твой одноклассник, Фан Иньху. Черт возьми, провел несколько лет в городе и начисто забыл старых друзей!

Наконец Чжу Аньшэнь сделал над собой усилие и вспомнил стоявшего перед ним лысого мужика. Если ему не изменяла память, еще в годы учебы на голове этого малого то и дело появлялись покрытые коростой язвы, отчего волосы у него росли островками, словно его покусала собака. Позже для удобства он и вовсе обрился наголо. На уроках он или болтал с соседом по парте, или хулиганил. Больше всего он преуспел в метании записочек девчонкам, содержание которых иной раз было настолько скабрезным, что те старались держаться от него подальше. Возможно, из-за того, что одноклассники часто бросали на него косые, презрительные взгляды, ему со временем захотелось подружиться с Чжу Аньшэнем. Один урод от рождения, другой плешивый, они прекрасно подходили друг другу – как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Разумеется, гораздо важнее было то, что Чжу Аньшэнь на тот момент был отличником, поэтому Фан Иньху стремился сблизиться с ним, чтобы тот давал ему списывать. Голова нынешнего Фан Иньху лоснилась, словно ее облили отборным воском, а на затылке змеились толстые складки. На его правой руке по всей длине красовалась татуировка злобно оскалившейся тигриной морды, тщательно выведенные усы были почти что осязаемы. Черная обтягивающая футболка с круглым воротом и темно-серые джинсы дополняли образ Фан Иньху, подчеркивая его дерзость и делая похожим на киногероя-мафиози.

– Давай, давай, залезай в тачку, хоть прокачу тебя!

Без лишних разговоров, словно это было похищение, Фан Иньху своей твердой рукой с наколкой запихнул Чжу Аньшэня в машину. Машина с мощным ревом сорвалась с места и отъехала уже на приличное расстояние, прежде чем Чжу Аньшэнь наконец опомнился и спросил:

– А ты, значит, тоже заезжал повидаться со своими?

Фан Иньху, недовольно покосившись на Чжу Аньшэня, ответил:

– Что за чушь! Чего я там забыл? Если бы старики не скучали по внукам да не праздники, я бы к ним и не приезжал, век бы не совался в это гнилое место.

Немного помолчав, он перевел разговор на Чжу Аньшэня:

– А ты, негодник, все-таки обзавелся девушкой. И как, красивая?

– Нормальная, – робко промямлил Чжу Аньшэнь слабым, тише комариного писка голоском, старательно пряча глаза от вопросительного взгляда Фан Иньху.

– Хм, я-то думал, ты всю жизнь проваландаешься в холостяках, но, видать, не выдержал! – В голосе Фан Иньху послышалась презрительная насмешка. – Надо сказать, быть холостяком совсем не плохо, один наелся – и вся семья сыта! А вот мне, чтобы обеспечить семью, приходится крутиться в городе, как белка в колесе, загоняют скоро папку до смерти!

Чжу Аньшэнь не нашелся с ответом, этот тип свалился на него, как снег на голову, и он не знал, как себя вести. Пока его нещадно трясло по деревенской грунтовке, он чувствовал такую же опустошенность, как после своих марафонских пробежек, которые отнимали у него все силы. Зато Фан Иньху как открыл свою говорилку, так всю дорогу ее не закрывал, рассказывая обо всем на свете: как все эти годы он вкалывал в городе в поте лица, как брал подряд на работы по озеленению, как днями и ночами угождал клиентам в закусочной и караоке-баре, как его жена родила ему близнецов-мальчишек, наконец, рассказал про дом, машину и своих многочисленных девиц… Чжу Аньшэнь слушал все это, с трудом разбирая, где правда, где вымысел, а в голове его то и дело всплывали картинки из далекого прошлого, которые то утрачивали свою ясность за тонкой пеленой тумана, то отчетливо проступали вновь.

Пожалуй, именно эта встреча с одноклассником вытянула антенну его воспоминаний на максимальную длину, и ему удалось проникнуть глубоко в свое прошлое. Чжу Аньшэнь вдруг впервые за долгое время вспомнил, как изучал на уроке физики один закон: на тело, погруженное в жидкость или газ, действует подъемная сила, равная весу объема жидкости или газа, вытесненного частью тела, погруженной в жидкость или газ, эта сила также называется выталкивающей силой. Он даже помнил формулу известного всем закона Архимеда: F_А = ρgV. В те годы Чжу Аньшэнь был одним из немногих учеников, способных постичь подобные премудрости, в то время как балбесов вроде Фан Иньху старик Архимед вводил в полный ступор. Учитель физики возмущался: «Ваши мозги не иначе как закоротило, неужели все вы так и останетесь сухопутными утками? Как можно не понимать таких элементарных вещей?» Как-то раз учитель физики вдруг обратил свой взор на вытянутого в струнку Чжу Аньшэня и перед всем классом сказал, что это единственный ученик, который справился с заданием. Затем учитель с пафосом добавил: «Друзья мои, закон Архимеда действует не только в физике, на самом деле он является важной частью нашей жизни. Погруженное в жидкость тело может занимать три позиции: оно может либо плавать, либо дрейфовать, либо тонуть. Среди людей есть такие, которые всю жизнь барахтаются, оставаясь на поверхности воды, а есть такие, которые, однажды опустившись на дно, так никогда и не всплывают…»

Хоть и много лет миновало с тех пор, но, вспомнив наставление учителя, Чжу Аньшэнь невольно оживился. А ведь и правда, такие типы, как Фан Иньху, бездельники и двоечники, которые учились за чужой счет, теперь обосновались в городе и жируют в свое удовольствие, получая от жизни все блага. А Чжу Аньшэнь, который успешно прошел через все испытания, начиная со средней школы и кончая поступлением на работу, – чем в итоге мог похвастаться? Неужели тем, что зарабатывает какие-то крохи на этой задрипанной зоостанции? Он разменял уже четвертый десяток, но до сих пор не имел ни квартиры, ни машины, а из-за своей гадкой наружности даже не может закрутить роман и в итоге, пойдя на сделку со своей совестью, вместо невесты привез домой шлюху.

Верно в народе говорят: от плохих вещей и людей надо избавляться. Чжу Аньшэнь вдруг как никогда прежде осознал, что в своей жизни он потерпел полную неудачу.