Когда Ма На проснулась, мужчина, с которым она делила кровать, уже куда-то ушел, оставив после себя разоренное лежбище, напоминавшее собачью лежанку.

Ма На, звучно зевая, стала томно натягивать на себя одежду. Она надела кремовый кашемировый джемпер, чей вырез сердечком пусть и не был слишком глубоким, но зато выгодно подчеркивал ее гордо выпирающую полную грудь. Ее бедра обтягивала сиреневая полосатая юбка-карандаш средней длины. Наряд дополнили телесного цвета чулки, а также тонкий черный ремешок из кожи с брутальной металлической пряжкой, который подчеркивал стройность ее фигуры. На самом деле сегодняшний наряд был куда более сдержанным, нежели тот, что Ма На носила обычно. Оплачивая ее услуги, Чжу Аньшэнь выдвинул одно-единственное условие – никаких вызывающих костюмов. Поэтому перед поездкой Ма На хорошенько потрудилась над своим гардеробом, чтобы выглядеть как приличная девушка. Она даже не осмелилась нанести макияж, оставила только маникюр. Сказать по правде, Ма На претило само выражение «приличная девушка», уж больно оно контрастировало с «падшими женщинами», к числу которых относилась она сама. Словно речь шла о хорошем и плохом, о красивом и уродливом, о настоящем и фальшивом.

Хотя, пожалуй, иной раз – крайне редко – ей тоже вдруг хотелось стать «приличной девушкой», чистой и невинной, которая живет себе честно и в которую никто не тычет пальцем. Однако жизнь Ма На походила на сточную канаву, соскользнув в которую она вымазалась с головы до ног. Давным-давно, повинуясь воле родителей, она, совсем еще молоденькая, впопыхах вышла замуж за мужчину из соседней деревни. Только после свадьбы она поняла, что ей в мужья достался горький пьяница, который без ста грамм своего пойла отказывался от еды. А стоило ему напиться, как он распускал руки и избивал Ма На так, что на ней не оставалось живого места. Сколько раз, не выдержав насилия, она убегала к родителям, но в результате поддавалась на уговоры мужа и возвращалась снова к нему. А потом начиналось все по новой, доходило даже до того, что он на два дня запирал ее в темной кладовке без еды и воды. В конце концов она нашла способ от него сбежать и уехала подальше от родных мест, где ей встретился земляк, ставший ее покровителем. Но кто же знал, что этот человек окажется таким непорядочным. Вдали от родного дома он промышлял сутенерством и вместе со своими дружками ловил на крючок миловидных девушек, вовлекая их в грязный деревенско-городской бизнес. На первых порах Ма На, разумеется, пребывала в полном неведении и даже не поняла, как попала в расставленную для нее ловушку. Сначала ее чем-то опоил и изнасиловал друг земляка, а потом, где посулами, а где угрозами, ее стали принуждать к сотрудничеству. Ей объяснили, что если она будет послушной девочкой, то сможет легко зарабатывать большие деньги. К чему возвращаться к прежним страданиям? Таковы уж люди – если оступились один раз, то оступиться повторно для них уже ничего не значит. Поэтому, когда этот уродец нанял ее для того, чтобы она два дня играла роль порядочной девушки, ей представилась возможность, с одной стороны, заработать легкие деньги, а с другой – в какой-то степени исполнить свою мечту. Собственно, почему бы и нет?

Сразу после завтрака в доме поднялась суматоха.

Сначала со двора донеслось бодрое шарканье метлы, потом раздался грохот передвигаемой мебели, затем где-то снаружи пронзительно закудахтали и захлопали крыльями мечущиеся по двору курицы, и за всем этим шумом слышались громкие разговоры и смех. Короче говоря, в общей атмосфере воцарившегося хаоса проступала плохо скрываемая радость, и это несмотря на то, что в доме лежал парализованный дед. Ма На о больном была предупреждена заранее, собственно, ее и привезли-то для того, чтобы предъявить этому старику. Вчера, когда она увидела пожилых родителей Чжу Аньшэня, на глаза у нее навернулись слезы. Эти деревенские старики не сильно отличались от ее собственных родителей: то же выражение лиц, то же худощавое телосложение, те же скорбь во взгляде и скупость на слова. Она уже очень-очень давно не была дома, лишь высылала на новогодние праздники деньги, одежду или еду. Во-первых, она боялась, что в родном доме к ней снова пристанет муж-алкаш, а во-вторых, из-за своего грязного ремесла ей было стыдно смотреть людям в глаза. Она планировала поднакопить денег, купить в городе маленькую квартирку и перевезти к себе своих стариков, чтобы те смогли хотя бы немного вкусить счастливой жизни. Что-что, а почитание родителей было для нее не пустым звуком.

Ма На обошла весь дом, но так и не нашла Чжу Аньшэня. Она недоумевала: куда он подевался с самого утра? Вспоминая ночное происшествие, она почувствовала, как запылало ее лицо. Не то чтобы она была смущена – уж в ее-то жизни постельных сцен было достаточно, – но этот Чжу Аньшэнь произвел на нее очень странное впечатление, словно она своей горячей щекой прикоснулась к его ледяной заднице. Что-то в этом уроде ей казалось особенным, но вот что именно – она пока понять не могла. В отличие от самого Чжу Аньшэня, его родственники радушно ей улыбались и любезно обихаживали как дорогую гостью: «Доброе утро, Сяо Ма[16]. Как спалось? Угощайся, кушай как следует…» Так что она чувствовала себя каким-то ВИП-клиентом.

К слову «клиент» Ма На испытывала настоящее отвращение, ведь именно так именовались мужчины, которых ей приходилось ублажать в том сумбурном мире, в котором она обитала. Ее босс по телефону так и говорил: «Срочно приезжай, тебя заказал такой-то клиент» или: «С тобой хочет пообщаться твой постоянный клиент». Поначалу ей было сложно привыкнуть к тому, что в этом доме к ней проявляют дружеское внимание, но она старалась играть свою роль как можно лучше, изображая порядочную девушку, которая впервые явилась на порог к родителям жениха – она не могла допустить, чтобы ее раскусили. Ма На приехала сюда устроить представление, с ее стороны все это было лишь игрой, но каким бы фальшивым ни был спектакль, сыграть его надо было как можно лучше. И раз уж ей заплатили, она обязана выручить человека! В общей суматохе ей нельзя было слоняться без дела, проявляя тем самым свою невоспитанность, ей следовало предложить хоть какую-то помощь по дому. Она решила помочь ощипать кур, но едва присела у исходившего паром таза, как старшая сестра Чжу Аньшэня весьма искренне ее от этого дела отговорила: мол, незачем вмешиваться, еще одежду испачкаешь. Тогда Ма На попыталась найти себе применение на кухне, но там наткнулась на старательно месившую тесто вторую сестру Чжу Аньшэня. Эта пухленькая коротышка, повернувшись к ней, сказала:

– Сяо Ма, иди лучше в гостиную отдохни, на нашей тесной кухне не продохнуть.

Кухонька в этом доме и впрямь была крошечной и больше напоминала кладовку под уголь – Ма На даже показалось, что если она сейчас же не выйдет, то эта толстушка в самом деле задохнется, воздуха на двоих попросту не хватит. Так и не найдя себе применения, Ма На опустив голову отправилась в гостиную.

Гостиная состояла из двух смежных комнат: большой и маленькой. Вчера Ма На уже побывала в маленькой комнате, где ее официально представили главе семейства Чжу. Чжу Аньшэнь рассказал, что несколько лет назад у его отца случился инсульт, а последовавший за ним паралич приковал его к постели, даже в туалет он теперь ходит под себя. Потом отец вдруг перестал разговаривать. Все хозяйство теперь держалось исключительно на его жене. Не зная, куда деть себя от скуки, Ма На уселась на старый обшарпанный диван. Его подлокотники уже давно были затерты до маслянистого блеска. Его серая обивка неприятно топорщилась буграми, в одном месте зияла дыра величиною с куриное яйцо, в которой виднелись черные пружины и грязные волокна наполнителя. Казалось, что Ма На видит вскрытое нутро какого-то зверя со всеми его потрохами. Она сидела на этом диване брезгливо, переживая, что может запачкать или порвать свою юбку. В плотном воздухе стоял неприятный запах лекарств и испражнений, она дважды громко чихнула.

В этой части комнаты, кроме очень старого телевизора с экраном чуть больше десяти дюймов, никакой другой бытовой техники не наблюдалось. Мучаясь от невыносимой скуки, Ма На поднялась с места, нажала кнопку телевизора и тут же чуть не оглохла от включенного на всю катушку звука. Она пошарила глазами по чайному столику и по обеденному столу в поисках пульта, но так его и не нашла. Тогда она убрала звук вручную, тыкая в почерневшие от времени кнопки.

Худо-бедно с оглушающим звуком ей удалось справиться, за это время на экране наконец-то проявились лица. Ей попался канал местного телевидения, по которому как раз транслировали ТВ-шопинг. Ма На весьма позабавило жеманное поведение продавщицы и то, как она нахваливала товар. В кадре мелькало несколько плоскогрудых девиц, которые благодаря прекрасному нижнему белью уже через секунду превращались в пышногрудых красавиц и, горделиво выпятив груди и подняв головы, в один голос произносили заученную фразу: «Теперь мы уверены в себе, пусть мужчины слетаются и к вам, как пчелы на мед…» «Дешевки, – подумала Ма На, – совсем уже совесть потеряли, перед миллионной аудиторией лапают свои прелести и никого не стыдятся!» Задыхаясь от возмущения, она выключила телевизор. Эти девицы вызвали у нее ужасное чувство неловкости, они напомнили ей ее саму в те моменты, когда она соблазняла своих клиентов.

В этот самый момент Ма На услышала громкий стук, словно на пол упала бутылка. Она замерла и прислушалась – из маленькой комнатки послышалось бессвязное бормотание.

Вместо двери вход в комнату, где лежал отец Чжу Аньшэня, закрывала сплетенная из старых лоскутов занавеска. Ма На пошла на голос, осторожно отодвинула занавеску и замерла. На сколоченной из досок кровати, что стояла у стены под окном, лежал старик Чжу, его повернутое к ней темно-серое исхудавшее лицо, казалось, сморщилось до размера грецкого ореха. Половина его утопала в подушке, отчего создавалось впечатление, будто орех раскололи и одну его половину унесли. Одна рука старика была согнута в локте и свисала с кровати, словно хотела до чего-то дотянуться и что-то схватить. Проследив за худой посиневшей рукой, Ма На увидела растекшуюся по полу лужу, а на ней перевернутую вверх дном пластиковую голубую утку. Она сразу догадалась, что старик Чжу хотел справить нужду и пытался взять утку. Сегодня все семейство, включая мать Чжу Аньшэня, погрязло в делах, так что старика оставили без присмотра. К нему никто не подходил, и больной был вынужден сам решать свои проблемы. Его пластиковая утка всегда стояла на маленьком табурете у изголовья кровати. Поскольку старик уже долгие годы был прикован к постели, тело его не слушалось, и ему, разумеется, было непросто ухватиться за пластмассовую ручку своими скрюченными пальцами, похожими на куриные лапки.

Ма На несколько раз дернула носом, чувствуя, что вот-вот задохнется от жуткого зловония. Оказавшись перед сложным выбором, она решила, что должна позвать кого-нибудь на помощь, но едва она сделала шаг из комнаты, как услышала странный шепчущий голос: «Эй! Неужели ты не человек? И тебе не стыдно звать кого-то в такой ситуации? Ты что, безрукая или безногая калека?» Она вернулась. Обойдя разлитую на полу блестящую лужицу, Ма На нагнулась, чтобы дотянуться до утки. Она задержала дыхание, но от этого зловоние показалось ей еще более невыносимым. И тут ее глаза случайно встретились с глазами старика Чжу.

Вчера Чжу Аньшэнь уже успел торжественно представить ее своему отцу, поэтому сейчас взгляд старика выражал одновременно стыд и беспомощность. Весь его жалкий вид говорил о том, что ему очень нужна чья-нибудь помощь, но он не смеет об этом попросить. И что еще ужаснее, перед ним оказалась невеста его сына, его будущая невестка, – ведь только Ма На понимала, что все это чушь собачья и она – обычная аферистка. Пока в ее голове крутились эти сумбурные мысли, она наконец-то изловчилась и подцепила тремя пальцами правой руки лежавшую на полу утку. Тут же из ее раструба закапали остатки мочи. От отвращения у Ма На свело желудок и к горлу подкатила тошнота, ей захотелось сейчас же уйти, но она поборола в себе это желание. Она вела себя словно высококлассная актриса, которая умеет плакать и смеяться в нужный момент, ей все было нипочем. Свободной рукой она взяла несколько лежавших рядом с подушкой старика Чжу бумажных салфеток. Эти салфетки были нарезаны из самой дешевой туалетной бумаги и толстой пачкой лежали рядом для удобства больного. Итак, она взяла салфетки и стала обтирать утку. Она стараясь сделать это как можно более тщательно, потому что старик Чжу все это время не сводил глаз со своей посудины и словно испытывал свою будущую невестку в деле, чтобы в решающий момент сказать свое последнее слово.

Закончив обтирать утку, Ма На приставила ее поплотнее к кровати и, глянув на старика, спросила:

– Дядюшка, еще сходите?

В ее голосе слышались забота и теплота, она изо всех сил старалась подавить в себе отвращение. Старик то ли не расслышал, то ли расслышал, но застеснялся. Она понимала, что с ее стороны требуются еще какие-то слова, чтобы сгладить неловкость. Подумав, она добавила:

– Ничего страшного, дядюшка. Мой отец находился в похожем положении, когда сломал ногу. Он три месяца лежал дома, а мы с матерью за ним ухаживали.

Она сказала это, чтобы, с одной стороны, рассеять беспокойство и стыд старика, а с другой – чтобы и самой избавиться от смущения. Какое-то время старик молчал, но потом наконец уперся подбородком в подушку, поднапрягся, изо всех сил втянул сморщенные губы и обнажил десны. Из уголка его рта поползли на лежавшее на подушке полотенце прозрачные слюни. Должно быть, это означало, что он хочет еще раз сходить в туалет.

Чуть замешкавшись, Ма На откинула угол одеяла и дрожащими руками приставила утку вплотную к причинному месту старика. Пока она выполняла все эти действия, сердце ее готово было выскочить из груди. Плоть старика Чжу оказалась настолько атрофированной и уродливой, что у Ма На даже возникли сомнения, сможет ли он самостоятельно справить нужду. Чтобы не смущать больного старика, Ма На повернулась к нему спиной. Она направила взгляд на стену, где в небольшой рамке, по всей вероятности, висело снятое много лет назад семейное фото. Она подошла поближе, чтобы присмотреться, и сразу обнаружила Чжу Аньшэня. На этом фото он был даже страшнее, чем сейчас, возможно, из-за чересчур серьезного выражения лица. Внимательно изучив фото, она пришла к выводу, что старшие сестры Чжу Аньшэня, равно как его родители, внешне выглядели вполне нормально, лишь один Чжу Аньшэнь, словно жертва неведомой генной мутации, оказался уродом, каких еще не видывал свет.

Когда Ма На с уткой в руках выходила из гостиной, она столкнулась нос к носу со спешившей к старику матерью Чжу Аньшэня.

– Ой-ой-ой! – запричитала та. – Сяо Ма, как же так… мы совсем замотались, давай это сюда… осторожнее, не запачкайся.

Сгорая от стыда, мать Чжу Аньшэня выхватила из рук Ма На утку и, опустив голову, засеменила к стоявшему во дворе дома нужнику.

Очень скоро она вернулась, на ее лице играла натянутая улыбка, а вид был по-прежнему заискивающий, словно она очень извинялась, что заставила невесту сына таскать такую срамоту – стыдоба, да и только! Старушка проворно проскользнула в дом, взяла тазик, прошла с ним на кухню, наполнила его наполовину водой, прихватила кусок свежего мыла и приветливо обратилась к девушке:

– Сяо Ма, иди сюда, вымой хорошенько руки.

Ма На почувствовала, как стыдно матери Чжу Аньшэня, и поспешила ее успокоить:

– Тетушка, что тут такого, ведь у всех дома есть старики.

Тетушка Чжу, вытянув вперед руки с тазиком, стояла рядом, словно послушная служанка. Дождавшись, пока девушка вымоет руки, она поднесла ей мягкое, еще пахнущее магазином махровое полотенце. Ма На сразу догадалась, что вещь эта совершенно новая.

Пока Ма На вытирала руки, мать Чжу Аньшэня тараторила:

– Я тут подумала, девушка все-таки издалека приезжает, так что специально выбралась в магазин, прикупила для тебя и мыло, и полотенце, я ведь понимаю, что вы в городе привыкли к чистоте.

Помолчав немного, она продолжила свою болтовню:

– Как же ты вовремя подоспела, еще чуть-чуть, и он бы снова весь обделался, пришлось бы мне устраивать большую стирку. Увы! Когда человек попадает в такое положение, то становится для семьи обузой.

Ма На подхватила разговор:

– Каждому выпадают в жизни трудности, а если человек пожилой, так и подавно.

Мать Чжу Аньшэня тихонько закивала:

– Понятное дело. Ты, дорогая, сама видишь, что тут у нас происходит. Отец Аньцзы[17] как слег, так и лежит уже несколько лет, а мы все, и стар и млад, крутимся вокруг него. Аньцзы ладно, он все-таки был студентом, но время-то идет, а он до сих пор не женат. Так душа за него болит, что мы с его отцом не спим по ночам… Но сейчас все хорошо. Сяо Ма, ты уж не отвергай нашего сына и нашу презренную семью. Его отец не сегодня-завтра закроет свои глаза и покинет этот мир…

Ма На даже не нашлась с ответом – столько надежды и радости светилось в глазах матери Чжу Аньшэня. Надежда ее зрела так долго, а радость была столь долгожданной, что Ма На больше не посмела взглянуть ей в глаза. Она чувствовала себя виноватой и понимала, что не заслуживает прощения.