Окончательно стемнело. Теперь погруженная во мрак комната выглядела еще печальнее.

Тетушка Чжу приподняла голову, спокойно взглянула на еле дышавшего супруга, потом обернулась и, обведя взглядом обступивших кровать детей, сказала:

– Ступайте на кухню, поешьте чего-нибудь, я тут уже одна справлюсь.

Сестры хотели было настоять, чтобы сперва поела мать, но та упрямо помотала головой. Тогда все покорно отправились на кухню. Разогрев оставшиеся с обеда блюда, домочадцы разместились на кухне и в гробовом молчании принялись есть, с трудом удерживая слезы.

Чжу Аньшэнь ел вместе с Ма На во флигеле. Поскольку было совсем поздно и на рейсовый автобус они явно не успевали, Чжу Аньшэнь договорился с Ма На, что проводит ее в город с утра пораньше. Тетушку Чжу данное решение не очень обрадовало, но она вынуждена была согласиться. Ма На снова выразила желание в последний раз взглянуть на старика, но тетушка Чжу, будучи очень суеверной, отказала ей в этой просьбе. Сейчас Чжу Аньшэнь и Ма На молча глотали свой ужин, напоминая супругов, которые прожили под одной крышей долгие-долгие годы.

Не успели они и наполовину опустошить свои тарелки, как у ворот остановилась и принялась неистово сигналить чертова машина Фан Иньху. Насторожившись, Чжу Аньшэнь незаметно покосился в сторону Ма На. Та, сама невинность, вела себя как самая добропорядочная женщина.

Тогда Чжу Аньшэнь решил прощупать почву и спросил:

– Как ты отнесешься к тому, что тебя подвезет мой одноклассник?

Ма На, подцепив палочками кусочек тушеной капусты, машинально возвратила его на тарелку и сказала:

– Не шути так. Почему я должна ехать с ним? Кто он такой?!

Не желая спорить, Чжу Аньшэнь лишь промямлил:

– Разве он только что не приезжал к тебе и не предлагал этого?

Ма На чуть замешкалась:

– Предлагал, но я отказалась.

– О! – удивленно хмыкнул Чжу Аньшэнь.

– Я знаю, о чем ты подумал, – мол, такие шлюхи, как я, спят со всеми, кто им платит, верно? – Ма На повысила голос, явно настраиваясь на крупную ссору.

Вновь ухнул филином сигнал стоящей за воротами машины, противно щекоча нервы. Внезапно Ма На отставила в сторону тарелку с палочками и со злостью произнесла:

– Я выйду и скажу ему, чтобы убирался вон! Что он за человек, пристал, как репей!

Чжу Аньшэнь быстро усадил ее на место и сказал:

– Ешь давай, я сам разберусь.

Едва Чжу Аньшэнь вышел со своей чашкой за порог, как увидел проскользнувшую во двор тень. Он тут же ринулся навстречу, чтобы преградить дорогу непрошеному гостю:

– Проваливай отсюда, в твоих услугах не нуждаются.

Чужак на секунду замер, недоверчиво склонил голову и, посмотрев в сторону светящегося окна, хмыкнул:

– Она сама не хочет или тебе не хочется ее отпускать? – Послышался злобный смех.

– Эй, тебе лучше так не шутить, у меня сейчас нет времени зубоскалить, у нас в семье горе! – Чжу Аньшэнь до предела повысил голос.

Черная фигура противно захохотала, словно кто-то невидимый пощекотал ей подмышки:

– Ха-ха-ха, дружище, только не надо быть таким серьезным. Дай-ка я пройду и поговорю с ней, для таких, как она, важно не кто ты, а сколько заплатишь.

Не дождавшись разрешения Чжу Аньшэня, тень прошла мимо него и направилась прямиком во флигель.

Чжу Аньшэнь стоял истуканом, не зная, как поступить. В какой-то момент он хотел отпустить ситуацию: пусть себе делают что хотят, а ему незачем выходить из себя из-за подобных пустяков. Но пока он так думал, в его голове вновь всплыла та сцена во флигеле, когда Ма На поцеловала его в лоб. Для него было истинным удовольствием принимать ее поцелуи и объятия, ведь за всю свою жизнь он еще никогда не сближался с женщиной по-настоящему. А тот аромат солнца, который источало ее тело, те слова, что она шептала ему на ухо, и то, что она сказала ему напоследок, – все это было таким чудесным, таким дорогим и таким труднодостижимым! Но этот сукин сын со своей машиной разрушил всю идиллию – разрушил до самого основания!

Внезапно Чжу Аньшэнь осознал, что держит в руках пустую чашку, ни дать ни взять вылитый попрошайка. Тогда он направился на кухню, чтобы поставить ее на место. Сестры со своими мужьями, наскоро поужинав, снова вернулись в комнату к отцу. Чжу Аньшэнь заметил лежавший на кухонной доске нож; его лезвие в темно-желтом свете лампы сверкнуло неумолимым острым блеском, словно он был сделан из самой настоящей бронзы. Чжу Аньшэнь уставился на нож, как будто разглядел в нем некий мистический смысл, и таким же мистическим образом в его голове вдруг родилась жуткая мысль. «Твою мать, мужик ты, в конце концов, или нет? – вырвался его – и в то же время не его – голос. – Посмотри на себя, никчемная обезьяна, половину своей жизни ты прятал голову в песок и собираешься так и продолжать?!» Он схватил лежащий на доске нож и не раздумывая бросился во флигель.

Фан Иньху тискал своими лапищами и нещадно трепал, словно разъяренная овчарка, тело Ма На, которое, казалось, стало податливым и бесформенным, словно лапша. Внезапное вторжение Чжу Аньшэня ничуть не смутило этого бесстыжего мужлана, напротив, он распалился еще сильнее. Увидав Чжу Аньшэня, Ма На тотчас расхрабрилась и что было сил зарядила Фан Иньху между ног, и пусть ее удар получился не точным, противник отскочил от нее, словно мяч.

– Ах ты шлюха, совсем обнаглела!

В этот же миг перед Чжу Аньшэнем промелькнула разъяренная морда черного тигра, который принялся раз за разом бросаться на Ма На. Ее миловидное личико посинело до неузнаваемости. Ма На принялась громко визжать.

Это уже было слишком. Как говорится, даже если избиваешь собаку, не забывай про ее хозяина! Терпение Чжу Аньшэня лопнуло. Прошлый опыт в очередной раз подтвердился: нет никакого проку в том, чтобы покорно сносить все превратности судьбы, молчание лишь потворствует всяким отморозкам, которые то и дело встречаются на его пути, которые заставляют его страдать и из-за которых он вынужден барахтаться в грязи, теряя последние силы.

Чжу Аньшэнь мог поклясться, что в жизни никогда и никого не хотел обидеть, но рядом с ним всегда оказывались какие-нибудь мрачные типы, которые сознательно или бессознательно вредили ему да еще и радовались по этому поводу. Из-за его неприглядной внешности все смотрели на него свысока, норовя сыграть с ним какую-нибудь злую шутку или как-то унизить. Да и сам он из-за своего уродства пребывал в постоянном унынии и ни с кем не сближался. Он был бы рад воспринимать все иначе, но его не оставляло ощущение, что жизнь таких, как он, является лишь чередой страданий и унижений, которые приходится молча сносить. Даже этот так называемый одноклассник, бездарь, что когда-то учился за его счет, теперь без зазрения совести явился к нему, чтобы унизить и оскорбить его. Как же паршив этот мир, черт возьми!

В тот момент, когда Чжу Аньшэнь, рассвирепев, занес кухонный нож и ринулся вперед, тень его на стене выросла до неимоверных размеров. Ему показалось, что он вдруг превратился в того самого непревзойденного Кинг-Конга или в глухого звонаря Квазимодо…