Чжу Аньшэнь никуда не уходил.

Улизнув из-за стола, он спрятался в стоявшем во дворе на самом отшибе сарае и полдня оттуда не показывался. Эта низенькая, темная глинобитная постройка использовалась для хранения сельхозинвентаря и всякой всячины, внутри там все было покрыто пылью и затянуто паутиной, обычно сюда редко кто заходил. И сейчас, когда собственноручно поставленная им комедия грозила вот-вот провалиться, Чжу Аньшэнь забился в эту дыру, тщетно спасаясь от страха. В душе он был благодарен Ма На: как ни крути, а эта женщина отыграла свое соло как надо. Судя по царившей во дворе радостной атмосфере, все шло как по маслу и никто ничего не заподозрил.

И все же один человек вызывал у него сильное беспокойство. У Чжу Аньшэня вдруг появилось какое-то глубокое отвращение к своему бывшему однокласснику. Кроме его хвастливой трескотни и крутой тачки, Чжу Аньшэню было противно то, как Фан Иньху смотрел на его якобы невесту. Усевшись за один стол вместе с родственниками, он вел себя так, словно вокруг никого не было, и совершенно бесстыдно пялился на Ма На, чем задел мужское самолюбие Чжу Аньшэня. Хотя Ма На была не более чем просто нанятой проституткой, в этом доме она все-таки играла роль его девушки, а этот сукин сын Фан Иньху прямо в его присутствии осмелился с ней заигрывать и о чем-то шептаться. Такое поведение бесило Чжу Аньшэня, особенно его раздражали лягушачьи глаза Фан Иньху, которые так и хотелось выдавить. Только когда лысая башка бывшего одноклассника наконец убралась со двора, Чжу Аньшэнь смог вздохнуть с облегчением. Позже, увидев через дверную щель сарая, как Ма На выкатывает за калитку его отца, он хотел было окликнуть ее. Ему показалось, что эта женщина проявляет излишнее усердие – зачем она поволокла старика за ворота? Ведь тот находится в критическом состоянии и, как говорит его мать, уже на ладан дышит и живет лишь сегодняшним днем. Поэтому едва Ма На вышла со двора, Чжу Аньшэнь тут же выскользнул из своего укрытия. Он не хотел усложнять дело, поэтому решил как можно скорее вернуть эту женщину обратно в город.

Но едва он собрался выскочить вслед за Ма На, как вдруг откуда-то сзади его окликнула мать. Всегда подтянутая и деловитая, она мелкими шажками направилась к сыну, не в силах скрыть на своем сморщенном, словно грецкий орех, личике рвущуюся наружу радость. Взглянув снизу вверх на Чжу Аньшэня, она заворчала:

– Сегодня такой день, а ты все где-то прячешься, пришлось нашей гостье за тебя отдуваться, хорошо еще девушка понятливая попалась, не дала мне упасть в грязь лицом!

И пусть ее ворчание выглядело как укор, она и не думала сердиться на сына, напротив, произнося эти слова, она еще шире расплылась в улыбке.

С тех пор, как слег отец, все заботы легли на плечи матери. Всякий раз, когда Чжу Аньшэнь приезжал домой, он испытывал сильнейший стыд. Его мать выглядела изможденной; и без того низенькая от природы, за последние два года она совсем превратилась в карлика. Чжу Аньшэнь стал переживать, как бы в один прекрасный день она не надорвалась.

Между тем его мать продолжала:

– Сяо Ма только что выкатила твоего отца на прогулку. Какая же она все-таки добрая, а взять моих собственных детей – смогли бы они поступить так же? Аньцзы, ты уж за ней ухаживай как следует, мама надеется, что вы ладите между собой…

Ее слова острой стрелой пронзили сердце Чжу Аньшэня, которое и без того уже беззвучно истекало кровью. Он не смог выдавить и слова в ответ. Ему ужасно хотелось, чтобы ничего из того, что он уже натворил, не случилось, чтобы он не привозил сюда эту девушку и вообще чтобы на этом свете не существовало никакого Чжу Аньшэня. Пусть бы все это оказалось сном, включая только что произнесенные матерью слова. У него не хватило мужества и дальше слушать ее болтовню, поэтому он резко развернулся и, не оглядываясь, вышел со двора.

Солнце жарило так нещадно, что вся деревня словно уснула, даже птицы перестали щебетать. Несмотря на то что сейчас были праздники, мало кто из подрабатывающих на чужбине вернулся в деревню, поэтому дворы выглядели пусто. В воздухе витала тоска, повсюду, кружа голову, разносился томный осенний аромат созревших фруктов, овощей, зерна, а также день ото дня увядающих цветов, травы и листвы.

Чжу Аньшэнь брел без всякой цели. За десять с лишним лет грунтовая дорога, похоже, вовсе не изменилась. Помнится, в годы учебы он больше всего боялся дождей, в такие дни дорогу развозило так сильно, что поскользнуться на ней было легче легкого. Когда он, вымокший до нитки и перепачканный, словно поросенок, кое-как добирался до школы, с его штанин ручьями стекала вода, а башмаки чавкали грязью. В такие моменты он ненавидел дождь больше всего на свете. Теперь же, став горожанином, он ходил только по асфальту или бетону, так что в дождливые дни его ботинки больше не пачкались. Чжу Аньшэнь привык к городской жизни, и его все меньше тянуло домой, где приходилось сталкиваться с массой неудобств: за неимением нормального туалета с нормальным унитазом ему приходилось долго зависать над очком в нужнике, что было сплошным мучением. Иногда ему казалось, что он совсем пропащий человек и что вся его жизнь пошла под откос. В городе он ютился в убогой комнатенке, собственной семьей так и не обзавелся. Он ощущал себя пустой бутылкой, дрейфующей по поверхности городской реки, которая хлебнет однажды мутной водицы и опустится на самое дно.

Как-то на выходных он в одиночку отправился прогуляться в центр, где располагались роскошные торгово-развлекательные комплексы. Такое оживленное место совершенно не подходило для прогулок одинокого парня – толпа вокруг сплошь и рядом состояла из воркующих парочек, которые прилюдно лобызались и обменивались слащавыми фразочками. Чжу Аньшэнь купил билет в кино, затарился бесплатным попкорном и пошел смотреть новейший американский блокбастер «Кинг-Конг». Он расчувствовался до слез, когда огромная черная горилла, защищая голубоглазую блондинку, пожертвовала ради нее своей жизнью. Чжу Аньшэнь крайне редко проявлял такого рода сантименты. Возможно, многолетние презрение и издевательства укрепили его выдержку и ожесточили сердце. Его было очень нелегко чем-либо растрогать, а уж мелодрамой – в особенности. Но в тот день он действительно был потрясен – даже выйдя из зала, он все еще испытывал волнение. Эта история красавицы и гориллы напомнила ему собственные неудачные любовные истории, если их вообще можно таковыми назвать. Когда он в одиночестве зашагал по проспекту, как раз начался дождь. Словно автоматная очередь, капли застрекотали по стеклянным фасадам многоэтажек и по ласкающим взгляд витринам: тра-та-та-та-та. Прохожие бежали в укрытие, громко бибикали такси, зазывая клиентов, и только Чжу Аньшэнь, не обращая внимания на проливной дождь, словно живой труп, брел себе вдоль трассы, едва различимой под завесой дождя. В тот момент ему казалось, что дождь – это лучшее, что может быть на свете. Он подставил лицо под шквальный ливень и снова увидел перед собой безобразную хищную морду гориллы и прелестную девушку. Он представил себя этой обезьяной, которая из джунглей попала в город и вдруг оказалась под ливнем из пуль…

…Солнце склонилось к западу, однако жара все не спадала: за околицей факелом колебалось красное марево. Еще дальше простиралось огромное кукурузное поле, широкие листья кукурузы уже приобрели бурый оттенок и бессильно поникли. Внимание Чжу Аньшэня привлекло что-то сверкнувшее рядом с водоотводным каналом, и он перевел взгляд туда. То была инвалидная коляска отца, стоявшая в полном одиночестве, словно случайно кем-то забытая. Ее металлические детали нестерпимо сверкали на солнце. Со своего места Чжу Аньшэнь не мог разглядеть, находился ли кто-то рядом с коляской, поэтому он поспешил в ту сторону. Он недоумевал – куда могла деться эта женщина? И как она посмела оставить старика без присмотра прямо у края канала? Чжу Аньшэнь несколькими прыжками подскочил к коляске.

Увиденное превзошло все его ожидания. Ма На сидела на земле, низко склонив голову и прильнув к коляске так близко, что голова ее оказалась у самых ног старика, закрывая их черным атласом шелковистых длинных волос. Отец безмятежно спал, солнце так разрумянило его лицо, что, казалось, разбросанные по нему старческие пигментные пятна вот-вот сгорят; прикрытые козырьком кепки лоб и нос покрылись испариной.

Чжу Аньшэнь почувствовал, как защипало глаза, и поспешно отвернулся.

Желто-коричневая вода, бурля, утекала прочь, уводя за собой взгляд этого одинокого мужчины – далеко-далеко.