« Странно . Ты придёшь на это собрание , как он называется?»

«Моё присутствие может быть воспринято как нарушение порядка. Кроме того, я хочу использовать всё оставшееся время для расследования. Если он добьётся решения о проведении суда перед всем собранием, он может потребовать моего ареста». Обычно это означало, что меня заключали в дом одного из преторов до суда. Я всегда мог бежать из Города, но это было бы признанием вины, и меня просто судили бы заочно, признали виновным и сослали.

Я отодвинул тарелки. «А теперь расскажи мне, чему ты научился вчера».

Она ковыряла в своём обеде, состоявшем в основном из фруктов. Я подумала, не очередная ли это её причуда, стимулирующая фертильность. Гранатовые гранаты подсказали мне, что я права.

«Вчера вечером я навестил Фульвию. Как я и подозревал, она была рада компании. Старые друзья Клодия в основном не ездят в город, и её не примут в приличном обществе. Её зять, Аппий, даже поговаривает о том, чтобы вернуть ей дом».

«Несчастная женщина», — лениво произнес я.

«Она сама виновата. В общем, она говорит, что собиралась сдаться и вернуться домой в Байи, но передумала, ведь ей предстоит снова выйти замуж».

«Я не ожидаю увидеть Антония вернувшимся из Галлии в ближайшее время», — сказал я, поднимая чашу с ее сильно разбавленным вином.

«Но она не выйдет замуж за Антония. Она выйдет замуж за того человека, о котором ты спрашивал сегодня утром: за Куриона».

Я чуть не подавился. «Что?»

«Именно», – сказала она, довольная своим моментом и эффектом. «Курион был одним из друзей Клодия, оставшихся в Риме. Он на подъёме, и Фульвия любит их ловить. Он баллотируется на пост народного трибуна, и если его изберут, он не сможет покидать Рим две ночи подряд в течение года, занимая эту должность, так что она вряд ли сможет покинуть Рим, не так ли?»

«А как же ее помолвка с Антонием?»

«Ни один из них не относится к таким вещам слишком серьёзно. Они совершенно разные. К тому же, Антоний в Галлии, а Курион здесь. Это имеет значение».

Я хорошо знал Антония и знал, что если бы известие о потере Фульвии из-за другого мужчины хоть сколько-нибудь обеспокоило его, он бы просто утешился тем, что взял бы в свою палатку еще одну галльскую женщину, присоединив ее к пяти или шести уже находившимся там.

«Вы узнали что-нибудь о ее брате, Фульвии?»

Она сказала, что дома он был бездельником, ничего не добившимся. Некоторое время назад он написал ей, что намерен приехать в Рим и стать клиентом Клодия, но Клодий был убит, а Фульвий остался в Байях. Видимо, если ему не удастся найти покровителя среди влиятельных людей, он не считал, что у него есть шансы на успех в римской политике.

«Так зачем же он сюда пришёл?»

«Она сказала, что несколько месяцев назад он написал ей, сказал, что все-таки приедет, и намекнул, что теперь у него есть могущественное покровительство».

«Но он не сказал, кто это был?»

«Он сказал, что она скоро научится. Переехав сюда, он несколько раз навещал её, но между ними не было особой привязанности, и он не говорил ни о чём важном».

«Где он жил?»

«У него был дом рядом с храмом Теллуса, — сказала она. — Она никогда туда не ходила».

«Жильё в Риме недёшево, — сказал я, — даже в трущобах. Она знала, кому принадлежит это место?»

«Я не подумал спросить ее, но если она так мало знает о своем брате, я сомневаюсь, что имя его домовладельца есть в ее запасе фактов».

« Если она говорила правду. Почему-то правдивость — не то качество, которое первым приходит на ум при обсуждении Фульвии».

«Что ж, возможно, её дурная слава и преувеличена. Мне было её немного жаль. Ужасно, когда женщина её происхождения, привыкшая ко всем привилегиям и почестям, оказывается покинутой своим сословием. Пока был жив Клодий, она могла воображать себя некоронованной королевой Рима. Теперь же она — одинокая вдова».

«Не совсем уж одинокая, раз уж она собирается выйти замуж за этого Кьюрио. Думаю, мне стоит с ней поговорить».

Джулия прищурилась. «Почему?»

«Я не так сочувствую ей, как ты. Возможно, она будет более откровенна после более тщательного допроса».

Джулия откусила дольку апельсина. «Зачем ей вообще с тобой разговаривать? У тебя нет никакого официального статуса, и она может обвинить тебя в убийстве её брата».

«Сомневаюсь. Подозреваю, она прекрасно знает, что я этого не делал».

«Почему ты так уверен?»

«Я не сказал, что уверен . Я сказал, что подозреваю ».

Джулия закатила глаза. Иногда даже она меня с трудом понимала.

4

«Я хочу, чтобы ты, — сказал я Гермесу, — узнал, где жил Фульвий. Он находился где-то недалеко от храма Теллуса. Как только найдешь это место, выясни, кому оно принадлежит. А потом доложи мне».

«Я сделаю это», — сказал он. «Ты действительно идёшь к дому Клодия?»

«Клодий мёртв. У его вдовы дурная репутация, но я не думаю, что она хочет меня убить».

«Всё равно возьми с собой пару человек». Мы стояли в моём атриуме с толпой моих клиентов. Многие из них были людьми сурового вида: ветераны с разных моих военных должностей, которые примкнули ко мне; фермеры из районов, где преобладают метеллане, приехавшие в город на выборы; несколько человек из старой банды Майло, которым нужен был покровитель во время изгнания.

«Было бы нехорошо, если бы они были со мной днём, — сказал я ему. — Я не хочу, чтобы избиратели подумали, будто я боюсь своих сограждан. Я хочу, чтобы эти люди присутствовали на заседании Плебейского собрания и кричали мне дифирамбы».

Он посмотрел с отвращением. «Ты становишься таким же плохим, как Джулия. Что может быть опаснее твоих сограждан? Просто будь осторожен и держи оружие под рукой».

«Я взяла тебя на работу медсестрой?»

Выйдя на улицу, я ощутил приятное чувство свободы, побывав наедине с собой. Вернувшись в Рим, я повсюду ходил в окружении толпы сторонников, постоянно участвуя в предвыборной агитации. Было приятно побыть одному. После разгрома банд и изгнания неграждан из Города для политика считалось дурным тоном разгуливать в окружении агрессивно настроенной свиты, хотя небольшой телохранитель допускался. Избиратели оценили бы мою браваду, проявленную при появлении на публике без единого раба.

Подозрение в убийстве не ограничивало мою свободу. Римляне — цивилизованный народ и не сажают подозреваемых в тюрьму, как варвары. Даже для помещения меня под домашний арест потребовалось бы решение суда, созванного в установленном законом порядке.

Когда я подошёл к дому покойного Публия Клодия Пульхра, я подумал, как странно, что я могу просто подойти к двери и постучать. Бывали времена, когда я готов был поплатиться жизнью за одно лишь появление в этом районе. Дом находился в самом фешенебельном районе Палатина, как в знаменитом стихотворении Катулла: «…пять ворот вверх по Викторианскому скату…»

Привратник, открывший мне дверь на стук, не был обычным старым, измученным рабом, которого обычно можно встретить за этой работой. Это был крепкий молодой человек с красивыми каппадокийскими чертами лица, одетый в короткую тунику. Экономка, которой я назвал своё имя и поручил задание, была гречанкой с вороными волосами, а все домашние рабы, по крайней мере, в передней части дома , были симпатичными юношами и девушками. Впрочем, кое-что в этом доме всё равно не изменилось. У Клодии была похожая тяга к красивым вещам.

«Прошу вас, сенатор», – сказала экономка, возвращаясь из внутренних покоев особняка. Я последовал за её привлекательно покачивающейся попой к перистилю, где в огромных горшках, окружавших бассейн, росли редкие деревья и кустарники. Женщина показала мне изысканный бронзовый стол, резной диск которого поддерживали три итифаллических сатира. Кресло было одним из трёх, изготовленных в комплекте со столом, и все они были изготовлены из лучшей кампанской бронзы. Подушки были набиты пухом и душистыми травами. Это был один из тех роскошных домов, которые Катон всегда расхваливал.

«Садитесь, пожалуйста, сенатор. Моя госпожа сейчас подойдёт». Я сел, и две немецкие рабыни-близнецы принесли кувшин из кованого золота и кубки из того же металла, украшенные тиснением в виде голубей и цветов. Вино было изысканное цекубанское, любимое семейством Клавдиев, совершенно неразбавленное.

Потягивая напиток и любуясь греческими статуями, я пытался угадать, с какой стороны появится Фульвия. Каждая дверь, ведущая из перистиля, была великолепно украшена и обрамлена изящными скульптурами. В конце концов, я остановился на двери с Ледой и лебедем с одной стороны, Ганимедом и орлом с другой. Обе были выполнены с шокирующими эротическими подробностями и представляли собой самые броские произведения искусства из всех, что я видел. Я оказался прав. Когда она появилась, она оказалась между этими двумя статуями, и, для большего контраста, светлый мрамор приятно контрастировал с её платьем.

Фульвия должна была выглядеть хорошо в трауре. В память о недавно ушедшем брате она надела чёрное платье из почти прозрачной ткани, рукава которого были спущены так низко, что руки и плечи были почти обнажены.

«Деций Цецилий!» — Она подошла, протягивая руку. «Вчера твоя жена впервые за много лет зашла ко мне; сегодня я имею удовольствие быть с тобой. Смею ли я надеяться, что это означает потепление в наших отношениях?» Её пушистый голос был таким же чувственным, как и её маленькое, пышное тело.

Я взял её за руку. «Мои чувства к тебе всегда были самыми тёплыми, Фульвия, хотя у нас с твоим покойным мужем были разногласия. И, говоря о родственных связях, примите мои соболезнования в связи с безвременной кончиной твоего брата».

Я изо всех сил старался подавить привычное для меня впечатление от этой женщины. Фульвии было лет двадцать пять, и она была в расцвете своей красоты. Она была одной из величайших красавиц Рима, даже превосходя Клодию и не уступая Фаусте, дочери Суллы. Но если красота Фаусты была ледяной и патрицианской, то в Фульвии была та плотская сладострастность, которую мы обычно ассоциируем с александрийскими шлюхами и испанскими танцовщицами из Гадеса. Её густые рыжевато-коричневые волосы; огромные серые глаза с тяжёлыми веками; пухлые губы – всё это обещало бесконечную распущенность.

«Очень мило с твоей стороны, Деций, но я его почти не знала». Она села, и один из близнецов наполнил ей кубок. В те времена женщинам не полагалось пить неразбавленное вино, но и носить такие прозрачные платья тоже не полагалось. «Люди говорят, что ты его убил, но я в это не верю. Я слышал, что его зверски изуродовали, и знаю, что ты бы справился с этим быстро и чисто».

«Вы мне льстите. Да, я никогда не убивал человека добровольно, но когда меня к этому вынуждали, я всегда добивался своего как можно менее суетливо».

«Мне нужно будет заняться организацией его похорон. У меня ещё есть несколько друзей. Один из них скоро приедет сюда, чтобы уладить все детали. Думаю, я просто кремирую его здесь и отправлю прах обратно в Байи для проведения всех необходимых поминальных обрядов и захоронения в семейном склепе. Он находится в красивом месте на берегу залива».

«Это будет лучше всего, — сказал я ей. — При таком небольшом количестве друзей и родственников здесь, в Риме, он не получит подобающих проводов, подобающих человеку его происхождения».

«Я так рада, что ты согласен. У меня и так достаточно дурная репутация, чтобы я могла появиться на похоронах с сухими глазами. Я, честно говоря, не очень хорошо умею рыдать и рвать на себе одежду, хотя я и сделала всё, что могла, ради бедного Клодия».

«Похороны были шумными, учитывая бунт и сожжение здания Сената. Жаль, что я их пропустил». Я сделал ещё один большой глоток «Цекубана» и протянул чашу за добавкой. «Но если говорить о более радостной ноте, то, насколько я понимаю, поздравления уместны. Ты выходишь замуж за Скрибония Куриона?»

«О да. Я знаю, Антоний будет разочарован, но он просто пожмёт плечами и подождет, пока я снова овдовею. Это часто случается, когда муж занимается политикой».

«Совершенно верно. Я тебе не завидую, если он станет трибуном».

Она закатила глаза. «Все боги, защити меня! Я уже была женой трибуна – люди бродили по дому в любое время суток, торчала здесь, в Риме, в самую жару, постоянные политические собрания – всё это хлопотно, но это укрепляет политическую репутацию человека, как никакая другая должность». Помимо прочего, народному трибуну запрещалось запирать или даже закрывать двери своего дома. Он должен был быть доступен народу в любое время суток.

«Так и есть. Могу я спросить, как так получилось, что вы собираетесь выйти замуж за этого человека?»

Фульвия выглядела так, словно ей нужно было обдумать это как следует. «Честно говоря, — спросил он. — В последнее время у меня не так уж много поклонников. Мужчины хотят меня, но я их пугаю». Она сказала это так же буднично, как если бы кто-то заметил цвет её глаз. «Или они боятся воспоминаний о Клодии — необходимости сравнивать себя с ним. Это меня и привлекло в Антонии — он никого и ничего не боится. Курион такой же».

«Антоний довольно тугодум», — сказал я ей. «Бесстрашные люди часто бывают такими».

«Кюрио не глупый. Ты с ним не встречался?»

«Никогда не имел такого удовольствия. Я знаю, что Цицерон одно время считал его кем-то вроде протеже, считая его обладателем больших дарований».

«Цицерон!» — злобно сказала она. «Ненавижу этого человека! Он притворяется таким добродетельным и чистым слугой Республики, но его политика ничуть не чище политики Клодия. А Клодий действительно много сделал для народа. Цицерон льстит аристократам и служит их рупором — народу, который презирает его как выскочку-иноземца, если бы он только знал об этом!»

Я немного опешил от этой внезапной ярости, но она утихла так же быстро, как и появилась.

«Простите. Я злюсь, когда кто-то упоминает этого человека. Всё было бы не так плохо, если бы Цицерон не был таким лицемером».

«Как вы думаете, ваш брат, приехав в Рим, стремился занять должность трибуна?»