«Я никогда не слышал о нём до сегодняшнего дня, — сказал Аппий Клавдий. — Я мало общался с братом в последние годы его жизни, а с его женой — ещё меньше. Этот её брат никогда не обращался ко мне за покровительством, а если бы и обратился, то не получил бы его».

Я взял чашу у проходившего мимо раба. Вино, к счастью, оказалось не таким разбавленным, как подавала Джулия.

«Марк Катон не может быть здесь сегодня вечером, — сказал Сципион, — но он согласился начать завтрашнее заседание речью о положении дел на Кипре. Он обеспечил римскую аннексию острова и проинструктировал Деция перед тем, как отправиться туда. Нам пока не удалось найти ни одного гражданина, который был там во время действий Деция против пиратов, и вряд ли это удастся сделать в ближайшее время. Однако у нас есть множество важных людей, готовых подтвердить его превосходный характер».

«Он еще наговорится, ругаясь, какой я законченный, дегенеративный преступник и извращенец», — заметил я.

«Более того, его свидетели будут более правдоподобны», — сказал Кретик, вызвав всеобщий смех в мой адрес.

«Ваше эдилище было самым популярным со времён Цезаря, — заметил Сципион. — Плебеи будут вас всецело поддерживать».

«Да, — согласился я, — но практически все мои штрафы и судебные преследования были направлены против недобросовестных подрядчиков, недобросовестных предпринимателей, нарушителей правил ведения бизнеса и строительства, и все они — порядочные люди . Угадайте, кто будет в составе присяжных».

« Всадники , конечно», — ответил отец. «Во времена Суллы сенатора судили перед его коллегами». Я мог бы указать на несправедливость такой политики, но в тот момент я был полностью согласен с этим проклятым старым мясником.

«Возможно, — сказал я, — мы подходим к этому с неправильной стороны». Я обрисовал вариант, предложенный Джулией. Конечно, я сделал вид, что это была моя идея.

«Не думаю, что его странные выражения ускользнули от внимания кого-либо из нас, присутствовавших там», — сказал Гортал. «В самом деле, „могучий Цецилий Метелл“! Я тоже склонен думать, что это нападение на весь род Цецилий».

«Согласен», — сказал отец. «Есть ли у кого-нибудь идеи получше?» Ни у кого не было. «Очень хорошо. Факт остаётся фактом: эта атака, которую она приняла, направлена лично против моего сына. Поэтому мы должны разобраться с этим, и у нас есть три дня, чтобы прояснить ситуацию и добиться назначения Деция-младшего претором».

«Теперь, — сказал Кретик, — нам нужно обсудить различные закулисные способы противодействия этому крайне закулисному наступлению. Сципион, вмешается ли Помпей за нас?»

Дочь Сципиона, вдова Публия Красса, погибшего при Каррах, вышла замуж за Помпея, человека несколько старше своего отца. Старик был совершенно очарован ею, и когда его тестя судили, Помпей созвал присяжных у себя дома и лично потребовал оправдания. Сципиона немедленно сняли все обвинения, и его вынесли с Форума на плечах тех, кто должен был его судить.

«Дважды это не сработает», — сказал Сципион. «В прошлый раз он уже навлек на себя достаточно возмущения. Если сделать это снова, да ещё и с членом той же семьи, это может настроить против него весь сенат».

«Как насчёт взятки?» — спросил отец. Он увидел, что я открыл рот, и ткнул мне в лицо костлявым пальцем. «Ни слова о твоих деликатных угрызениях совести, сынок. Это политика в её самом грязном проявлении, и подкуп может оказаться самым лёгким, простым и, в конечном счёте, дешёвым способом уйти. Сколько у тебя осталось пиратской добычи?»

«Очень мало. После памятника и новой крыши портика, погашения долгов и пожертвований в казну остаётся лишь еле-еле хватать на содержание моего преторского штата». Преторство обходилось не так дорого, как эдилизм, но расходы всё равно были велики: вознаграждение клиентам, которые посещали меня каждый день суда; регулярные подарки ликторам; и роскошные приёмы, ожидаемые от должностного лица.

«Тебе не следовало жертвовать так много в казну», — сказал Кретик.

«Мы все могли бы одолжить тебе несколько талантов, чтобы ты смог откупиться от этого человека», — предложил Сципион.

«Он не поддастся, если ему нужна семья», — заметил я. В очередной раз я выдал подозрения Джулии за свои собственные.

«Так кто же может позволить себе тратить больше, чем мы?» — спросил Сципион. «Или назначить его на высокую должность? Единственные вероятные подозреваемые — Цезарь и Помпей, и им обоим не имеет смысла так поступать».

«Есть и другие амбициозные люди, — сказал Аппий Клавдий. — Отчаявшиеся люди, не способные подняться наверх конституционными средствами, склонны прибегать к отчаянной тактике».

«Ты имеешь в виду Катилину?» — спросил я. «Какой-нибудь разочарованный, потенциальный диктатор, заискивающий перед недовольными и обездоленными?»

«Я больше думаю об изгнанниках», — ответил он. «Габиний был бы очень рад вернуться в Рим и продолжить свою карьеру. У тебя с ним была стычка на Кипре, не так ли?»

«Да, поначалу», — сказал я ему, — «но мы это исправили».

«Но ты ему не друг на всю жизнь, — сказал отец, — и никто тебе не друг, когда дело касается больших амбиций. Думаю, нам стоит рассмотреть Габиния как возможную кандидатуру. А как насчёт Куриона?»

«Этот человек — нищий!» — запротестовал Хорталус.

«То же самое было и с Цезарем, до недавнего времени», — сказал Кретик. «Курион баллотируется на пост народного трибуна, у него есть целый список законопроектов, амбициознее всех со времён братьев Гракхов…»

«И, — вставил Сципион, — он вдруг выставляет себя врагом оптиматов . Всего месяц назад он был твёрдо в нашем лагере».

Я видел, что в моей семье уже немало говорили о Курионе. Я едва знал Гая Скрибония Куриона, знатного молодого человека, ведущего светскую жизнь и не достигшего больших успехов, хотя, как говорили, он был чрезвычайно умён и обладал прекрасным оратором.

«Если его выберут трибуном, — сказал отец, — у него будет сильная позиция, чтобы помочь карьере Фульвия. Давайте рассмотрим его кандидатуру».

Так продолжалось некоторое время, одно имя за другим выдвигалось на рассмотрение. Имён приходилось рассматривать множество. У такой политически важной семьи, как моя, врагов было столько же, сколько и друзей. И не все на собрании обладали таким же логическим складом ума, как у меня. Некоторые имена выдвигались просто потому, что выдвигавший их человек не нравился, или был известен каким-то особенно необычным пороком, или исповедовал подозрительную религию. Кто-то даже упомянул имя Ватиния, эксцентричного сенатора, который любил носить чёрную тогу, даже когда не был в трауре. Это было своего рода пифагорейским обычаем. В остальном этот человек был безвреден.

К полуночи мы рассмотрели почти все юридические и политические варианты, кроме убийства. Думаю, его исключили только потому, что проблема была не такой уж серьёзной. Я всегда мог снова баллотироваться на выборах в следующем году, как бы это ни было раздражающе.

«Ну что ж, — сказал Гортал, вставая на ноги, — я пошёл. Я иду к дому Клавдия Марцелла, где мы будем наблюдать за небом из его прекрасного сада. Всем вам советую поспать. Мы не можем выстроить нашу защиту, пока не узнаем больше об этом выскочке, Флавии. Завтра в это же время мы узнаем об этом человеке всё, что нужно».

«Позвольте мне вас проводить», — сказал я. «Улицы темны, а ночь безлунная. Мои люди принесли много факелов, и все они — ветераны».

«Хорошая идея, — сказал отец. — Когда проводишь нашего друга до места назначения, отдохни, а на рассвете мы все встретимся на ступенях базилики».

Снаружи я расставил Гермеса и своих людей: одних перед носилками Гортала, других позади. Разгон крупных банд не означал, что улицы Рима стали совершенно безопасными, особенно в безлунную ночь. Мои люди были скрытно вооружены, пряча оружие под плащами. Как и я.

«Присоединяйся к нам в носилках, Деций», — сказал Гортал, когда они с Аппием Клавдием забрались в них. «Там хватит места для троих».

Без колебаний я забрался. В то время для мужчины призывного возраста пользоваться носилками считалось довольно женственным. Они предназначались для женщин знатного происхождения, больных и стариков. Но я не собирался слоняться по грязным, мрачным улицам Рима, если бы мне предложили что-то получше. Носильщики стонали от лишнего веса, поднимая нас.

«Ты тоже идёшь в дом Клавдия Марцелла?» — спросил я Аппия Клавдия. Я знал, что обе семьи Клавдиев были родственниками, но дальними.

«Нет, — сказал он, — я гостил на загородной вилле Квинта. Сегодня вечером я пойду к себе домой».

В последние годы Гортензий Гортал проводил большую часть времени в своих великолепных загородных домах, где вместе со своим другом Марком Филиппом занимался обустройством рыбоводных прудов. Они написали обширные книги на эту тему.

«С такими загородными поместьями, как у вас, — сказал я Хорталусу, — странно, что вы вообще удосужились приехать в Город».

«Я старый политик Форума, — сказал он. — Я просто не могу пропустить выборы. Особенно когда вопросы, обсуждаемые в Сенате, так важны для штата. Дни моего наивысшего влияния давно прошли, но я льщу себя надеждой, что к моему голосу всё ещё прислушиваются».

«Рим игнорирует твою мудрость на свой страх и риск», — сказал Аппий.

«Какие проблемы вас так беспокоят?» — спросил я.

«Конечно, почему Цезарь так нагл! Прости меня, Деций, но ты слишком долго отсутствовал в Городе. Знаете ли вы, что в этом году Цезарь подал прошение о консульстве, сохранив при этом армию и провинции? Неслыханно! Можно короновать этого мерзавца-короля, и дело с концом».

«Цезарь обхаживает того самого Куриона, о котором мы только что говорили, — вставил Аппий. — Думаю, он пытается подкупить каждого, кто будет претендовать на пост трибуна в следующем году: Пансу и Целия, насколько я знаю, и, вероятно, остальных. Но он наверняка переманит Куриона».

«Откуда ты знаешь?» — спросил я.

«Как обычно. Этот человек ужасно обременён долгами, и Цезарь его погасит. А кому-нибудь приходило в голову, что корень большинства наших политических беспорядков кроется не в генералах, которые идут и копят добычу, а в молодых, благородных мотовах, которые вместо этого копят долги? Нет ничего опаснее для общественного блага, чем сенатор или молодой человек из сенаторской семьи, доведённый до отчаяния непосильными долгами. Их может подкупить любой политик с тугим кошельком».

«Это совершенно верно», — сказал Хорталус, кивнув.

«В следующем году, если мне удастся быть избранным цензором...»

«Ты можешь стать цензором, Аппий Клавдий, стоит только попросить», — заверил я его.

«Слышу, слышу», — подтвердил Хорталус.

«Благодарю вас обоих. В любом случае, я намерен использовать эту должность, чтобы очистить Сенат от худших его членов, начиная со всех этих позорных должников».

«Надеюсь, — сказал Гортал, — что ты найдешь коллегу, который будет с тобой сотрудничать. Моя собственная цензура была идеальной, потому что моим коллегой был Деций-старший. Но бедный Красс ничего не мог сделать, потому что его коллега постоянно отменял все его решения. Ему пришлось уйти, даже не закончив перепись или не совершив люстр».

«Кто, скорее всего, выиграет вторую цензуру?» — спросил я. «Как заметил Квинт Гортензий, я был не в курсе событий».

«Я надеюсь на старшего Кассия, — сказал Аппий, — но, скорее всего, это будет Кальпурний Писон. Если так, я смогу с ним сотрудничать. Он один из тех, кто старается не поддерживать Цезаря или Помпея, но они — исчезающий вид. Позорно, что римляне высокого ранга вынуждены считаться сторонниками того или иного потенциального тирана, но нужно реально оценивать ситуацию».

К этому времени мы уже были недалеко от дома Марцелла. Я вышел из носилок, попрощался с двумя мужчинами и прошёл немного до своего дома вместе с Гермесом и остальными моими людьми. Они провели вечер, слоняясь по дому отца, несомненно, обсуждая политику, как и весь Рим.

«Удалось ли вам чего-нибудь добиться?» — поинтересовался Гермес.

«Только болтовня», — сказал я ему. Остальные вокруг нас держали факелы высоко и всматривались в тёмные переулки. Их лица были полны ярости, руки лежали на рукоятях.

«То же самое. Странное настроение в городе с тех пор, как мы вернулись. Тишина какая-то неестественная. Все ждут, что что-то случится. Люди повсюду видят предзнаменования. Я только что слышал о двухголовом телёнке, родившемся недалеко от Арпинума, а сегодня утром ястреб убил одного из гусей Юноны».

«По крайней мере, это была не змея», — сказал я. «Когда змея пробирается в храм и проглатывает гусиное яйцо, город несколько дней на грани катастрофы. Людям нужно что-то, чтобы отвлечься от этой тишины и покоя. Сейчас самое время для игр. Прошло почти два месяца с Плебейских игр, а следующие официальные торжества состоятся только весной. Неужели никто из важных персон не умер? Хорошая мунера была бы в самый раз».

«Валерий Флакк только что вернулся из Киликии. Вчера он был на лудусе , устраивал игры в честь похорон отца, но это будет только в марте». Гермес тренировался с оружием в школе Статилиана почти каждое утро, когда у него не было никаких обязанностей для меня, например, агитации за голоса избирателей в тот день.

«Какое время, чтобы богатые и обездоленные римляне стали скупыми!» Один за другим мои люди разошлись по домам, приняв мою благодарность за поддержку и пообещав быть у меня до рассвета, чтобы сопровождать меня в базилику. К тому времени, как мы добрались до дома, со мной были только Гермес и мальчик с факелом.

Оказавшись внутри, я отправил Гермеса в его постель и отправился спать. Юлия уже спала. Я сбросил одежду и лёг рядом с ней, приятно уставший и лишь слегка раздражённый событиями дня. Всё же было приятно вернуться в Рим, и всё было лучше, чем в Галлии.

Утром рабы принесли мне воды, чтобы ополоснуть лицо, и через несколько минут я уже сидел в триклинии, где меня брили, причесывали и одновременно завтракали. Я почти проснулся. Пришла Джулия, чтобы проследить за моим приведением в порядок.