Он продолжал в том же духе некоторое время, представляя Фульвия как большую угрозу для Рима, чем Ганнибал, в то время как я был спасителем по сравнению с Квинтом Фабием Максимом Кунктатором. Это была, как намекнул Сципион, обычная защита. Просто Катон лучше всех справлялся с ругательствами. Только Цицерон в один из своих лучших дней мог сравниться с ним.

Он закончил словами: «Да не прольётся в Риме ни одной слёзы по таким, как Марк Фульвий. Пусть имя этого отвратительного негодяя будет забыто всеми достойными гражданами. Пусть его прах будет погребён в Байях вместе со всеми блудниками, блудницами и сожительницами этого проклятого города, чьё право на римское гражданство было одним из величайших моральных недостатков римской политики. Вместо этого давайте возрадуемся тому, что у нас есть и будет беззаветная патриотическая служба Деция Цецилия Метелла Младшего, солдата, государственного деятеля, борца за справедливость, сокрушителя нечестивых и защитника невинных, чьи прославленные предки веками украшали наш город славой. Римляне, вы должны признать его невиновным даже в этом преступлении, которое вовсе не было преступлением!» И с последним словом водяные часы опустели, а кубок наполнился.

Это было великолепное представление, и аплодисменты были громкими и длились долго. Затем Манилий поднялся со скамьи, и шум стих. Раб вставил пробку, поднял кубок и вылил воду обратно в бронзовый цилиндр часов. Он поставил кубок обратно под носик и, по кивку трибуна, вынул пробку.

«Граждане, – начал он голосом, не таким резким, как у Катона, но достаточно пространным, – достопочтенный Марк Порций Катон предоставил нам великолепное развлечение, но малосодержательное. Что касается конституционности этого суда, то мы его вообще проводим – это честь достопочтенному сенатору Метеллу. Когда покойный Марк Фульвий выдвинул обвинения против сенатора, претор Марк Ювентий Латеранский назначил слушание в своем суде на следующий день, вопреки обычному обычаю. И почему? Потому что, как всем известно, сейчас время выборов. Любое слушание, не состоявшееся сейчас, должно быть перенесено на следующий год, с новым составом магистратов. Это означало бы, что сенатор не сможет баллотироваться на пост претора на завтрашних выборах, да и хотел бы он этого?»

Голоса в толпе заявляли, что этого точно не произойдёт. Я пытался разобрать, кто это говорит, но мало что мог разглядеть в море лиц. Наверное, это клиенты Манилия, подумал я, чей долг — аплодировать и повторять самые убедительные аргументы своего покровителя. Мои сделали бы то же самое.

Что касается компетенции комиций по сбору трибутов рассматривать дела, связанные со смертной казнью, то это спорно, но здесь это не обсуждается. Римское правосудие не требует применения смертной казни к римскому гражданину за убийство другого, за исключением особых, узких обстоятельств. Граждане, — здесь его жесты, выражение лица и тон выражали глубокую печаль, — печальный факт заключается в том, что мы настолько привыкли к убийству, что оно больше не шокирует нас. Резня, которая когда-то вызвала бы ярость общественности, теперь встречает пожатием плеч и зеванием. И это даже если жертва — сенатор. И кто довёл нас до такого? Да сами сенаторы, которые из вершителей правосудия превратились в виновников междоусобной резни! Теперь его голос взмыл от волнения.

«Мне это не нравится», — сказал Сципион позади меня. Все остальные согласились.

«Разве мы не видели, – продолжал Манилий, – как эти мнимые «отцы-сенаторы» плели интриги и сговоры друг против друга ради власти, престижа и почестей? Один за другим они топтали тела других, чтобы стать «первым среди равных», только чтобы в свою очередь быть свергнутыми. Гней Помпей Магн, – здесь он указал пальцем в сторону Помпея, – яростно выступал против буйных уличных банд и принимал меры, чтобы изгнать их из Рима. Но кто стоял за этими бандами? Обогащались ли они? Чепуха! Продвигали ли они дело народа? Смешно! Нет, каждый из них был на службе у той или иной мелкой сенаторской клики, подлых, амбициозных людей, которые не пачкают свои руки, приказывая другим делать грязную работу!»

Толпа злобно заворчала. Выглядело это скверно. Хуже всего было то, что всё, что он сказал, было чистой правдой.

«Он говорит не как прокурор, — сказал отец. — Он говорит как кандидат!»

«А в чем разница?» — спросил Кретик, вызвав нервный смешок у остальных.

«И теперь, – продолжал Манилий, – совершенно никого не удивляет, что безвестный человек, человек знатного рода, но ещё не добившийся известности в Риме, был убит. И за что? За то, что он проявил безрассудство, открыто и честно напав на члена одной из самых могущественных семей Сената! Неужели он напал на этого Метелла сзади, ночью, с кинжалом? Нет! Он открыто обвинил его в преступном должностном преступлении на Кипре, передал обвинение претору, а затем отправился на Форум и разыскал Метелла, публично, прямо ему в лицо, повторив обвинения. Разве это действия трусливого, бесчестного, коварного негодяя? Разве это не действия человека, преданного служению государству в лучших римских традициях?» Это было встречено гневным, пугающим ликованием. Галлия с каждой минутой звучала всё лучше.

«Уважаемый сенатор Марк Порций Катон, – неумолимо продолжал он, поразительно презрительно искажая слово «уважаемый», – оклеветал род Марка Фульвия, назвав его позорным. На каком основании он выдвигает столь гнусное обвинение? Резиденция в Байях? Только Катон, этот честный и праведный защитник римской добродетели, мог придраться к этому прекрасному курортному городу, где у Цицерона, Гортензия Гортала и самого Гнея Помпея Магна есть виллы!» На этот раз раздался презрительный смех, который, по крайней мере, был лучше гневного рычания.

«На этот раз ты вцепился зубами не в ту задницу, Катон», — сказал Кретик.

Он называет убитую горем сестру этого убитого человека позорной женщиной. И почему? Просто потому, что в своём крайнем горе она совершила женственный жест траура, освящённый тысячелетним погребальным обычаем, увековеченный во многих поэмах тех самых предков, которыми, как утверждает Катон, он восхищался. Этот жест перестали практиковать только потому, что женщины его сословия теперь считают себя слишком достойными для подобных низкопробных демонстраций. Они считают подобные вещи ниже себя!

«Она не горевала по брату!» — воскликнул Катон. «Эта сука разозлилась, что её дружку разбили голову!» Но его крик остался неуслышанным среди рёва, которым встретилась речь Манилия.

«И кто же эти Фульвий и его сестра Фульвия, чей род порочит Катон? Они внуки Гракхов! Их прабабка – святая Корнелия, мать Гракхов! А отцом её был Сципион Африканский, величайший из римских полководцев и спаситель Республики, смиритель Карфагена, победивший Ганнибала при Заме! Катон пренебрежительно сравнивает эту родословную с родословной Цецилия Метелла! И мы все помним, кто лишил этого величайшего из полководцев всех его заслуженных почестей, не так ли?»

Вероятно, большинство присутствующих были немного сбиты с толку относительно столь далекой истории, но кто-то был хорошо подготовлен.

«Катон Цензор!» — проревел громогласный голос.

«Именно так!» — воскликнул Манилий с торжествующим жестом. «Катон Цензор, прапрадед человека, который так подло очернил человека, чья многообещающая карьера трагически оборвалась из-за убийства!»

«Он был моим прапрапрадедом ! » — кричал Катон, но тщетно. «И он был самым лучшим, самым патриотичным римлянином, когда-либо жившим!» И снова его голос потонул в рёве толпы.

«Могло быть и хуже», — сказал я ему. «По крайней мере, они злятся на тебя, а не на меня».

«Покровитель!» — раздался снизу крик, и я посмотрел вниз. Это был молодой Буррус, выглядевший обеспокоенным. «Хочешь сбежать? Мы тебя вытащим в безопасности».

«Возможно, это лучшая идея, — сказал отец. — Отправляйся к Цезарю в Галлию и возвращайся, когда всё это забудется».

«Нет», — сказал я молодому Буррусу. «Я пока не готов паниковать. Мне нужно кое-что сказать этой политической крысе. Но будь начеку. Возможно, я запаникую позже».

«Как ты собираешься это разыграть?» — хотел узнать Сципион.

«Начнем по-старому, а потом посмотрим, что из этого получится».

«Этот человек, — воскликнул Манилий, указывая на меня, — не желая, нет, боясь предстать перед судом Марка Фульвия, вместо этого напал на него ночью и убил! У него не хватило смелости подойти к нему как положено и заколоть. Вместо этого он и его рабы или сообщники схватили Марка Фульвия сзади и жестоко изуродовали его ножами. Мы все видели этот изуродованный труп, не так ли? Марк Фульвий был изрешечён множеством ран, словно его пытали до смерти, а не нанесли ему чистый, по-военному, удар в сердце. Это была не просто ненависть, а жесточайшая злоба!»

Он хорошо разжигал толпу. Присяжные смотрели на меня каменными глазами. Из трибунов, сидевших на скамье подсудимых, противники цезарианства сверлили меня взглядами, а сторонники цезарианства выжидающе смотрели, что я буду делать.

«Он не очень хорошо подготовленный оратор, — сказал Сципион. — Видишь, он уже запыхался. Если хочешь спасти свою карьеру, Деций, тебе лучше поторопиться».

«Минутку», — сказал я. «Хочу посмотреть, чем всё это закончится».

Манилий глубоко вздохнул. «Деций Цецилий Метелл Младший, — кричал он, уже охрипая, — прибегнул к убийству, чтобы избежать обвинения в должностном преступлении, в ограблении римских граждан на Кипре. Вместо того, чтобы предстать перед судом, он убил своего обвинителя! Какое ещё доказательство его виновности во всех обвинениях, выдвинутых Фульвием, вам нужно? Должное преступление и убийство, граждане! Разве вы хотите, чтобы этот человек сидел в курульном кресле и судил вас? Достоин ли этот человек должности претора?»

Крики и жесты толпы свидетельствовали о нарастании опасной угрозы. Сторонники метелланцев и войска Цезаря пытались их заглушить, но это лишь усиливало беспорядок. Прошли времена, когда у нас было достаточно поддержки среди плебса, чтобы контролировать Форум.

«Ну что ж, — сказал я, — пора внести свой вклад. Берегитесь. Если я не справлюсь, они могут штурмовать трибуну».

Я вышел вперёд, изо всех сил, но сдержанно, с гневом. Я был выше Манилия и выпрямился, чтобы подчеркнуть свой рост. Вибий Панса, сидя на трибунской скамье, подмигнул мне и прошептал: «Деций, покажи этому напыщенному жабе, как настоящий римский оратор справляется с такими, как он».

«Публий Манилий Скрофа!» – закричал я, словно он не стоял всего в трёх шагах от меня. «Ты лжец, клятвопреступник и недостойный слуга римского народа! Убирайся прочь, пока не опозорил себя и свою священную должность ещё больше!»

Он был в замешательстве. Он этого не ожидал.

«Метелл, по какому праву ты говоришь? Катон — твой адвокат!»

В мою пользу говорило два обстоятельства: он разделил гнев толпы между Катоном и мной, и я по-прежнему пользовался популярностью.

«Я говорю, потому что я слуга Сената и народа Рима, и потому что я лучше тебя!» Толпа успокоилась, ожидая чего-то ещё лучшего, чем то, что они слышали до сих пор. Что ж, я намеревался им это дать. Я повернулся к этому огромному морю граждан.

«Римляне! Разве я, Деций Цецилий Метелл Младший, не служил государству неустанно с тех пор, как сбрил свою первую бороду?»

Мои сторонники возвестили об этом, и эти возгласы были подхвачены, поначалу слабо. «Разве я, как сказал Катон, не преследовал злодеев и не защищал невинных?» Раздались новые возгласы. «А когда я был эдилом, дважды , граждане, разве я не устраивал для вас чудесные игры?»

Теперь публика вспомнила, за что я им нравился. Приветствия были громкими и искренними. Все обожали эти выступления.

«Кто ещё, – сказал я, – когда-либо вернул столько прославленных воинов из отставки ради вашего развлечения? Разве кто-либо другой мог бы устроить вам последний бой на погребальной церемонии по Метеллу Целеру, когда великий Драко и не менее прославленный Петратес, величайшие воины нашего времени, сражались целый час, храбрые и искусные, как гомеровские герои? Петратес потратил шесть месяцев на восстановление после ран!»

Теперь ликование было поистине восторженным. Некоторые открыто плакали от восторга, вспоминая это. Эти люди действительно любили эти зрелища, и в тот момент мне не было жалко ни одного динария из того состояния, которое я на них потратил.

«Что ты болтаешь, шут?» — воскликнул Манилий. Он каким-то образом потерял контроль над ситуацией.

Я подошел к нему, остановился не более чем в футе от него и внимательно посмотрел на его лицо.

"Что ты делаешь?"

«Кстати о ранах», – сказал я как ни в чём не бывало, но достаточно громко, чтобы все услышали. «А где ваши? Я ищу шрамы. Не вижу. Видите это?» Я провёл пальцем по рваному шраму, украшающему моё лицо. «Это оставило иберийское копьё. Это было во время восстания Сертория. С тех пор я так и не смог нормально побриться».

Теперь я повернулась к толпе. Неужели они думали, что Фульвия — единственная, кто может раздеваться на публике? Что ж, теперь их ждало настоящее представление. Я сбросила тогу, заставив её эффектно развернуться в воздухе. Гермес ловко поймал её. Затем я с грохотом разорвала тунику, позволив ей упасть на бёдра.

«Граждане! Это», – я указал на уродливый прокол на левом плече, – «было нанесено немецким копьем! А это», – я показал глубокую рану длиной в фут вдоль ребер, – «след галльского длинного меча! Здесь и здесь», – два глубоких прокола на правом боку, – «стрелы, выпущенные с пиратского корабля у берегов Кипра! А это», – я подтянул подол туники, обнажив поистине устрашающий шрам, тянувшийся от левого бедра до колена, – «место, где меня переехала британская боевая колесница!» Воздух наполнился вздохами и восхищённым гулом. Это было настоящее развлечение для публики. Накануне вечером Джулия подправила мои шрамы косметикой, чтобы они были лучше видны.

Я стоял, широко расставив ноги и раскинув руки, демонстрируя свои многочисленные мелкие шрамы, большинство из которых я получил в уличных драках, но немало и в бою. «Я был ранен во все части тела, и все эти раны я получил за вас, римский народ, величайший народ в мире!» Теперь ликование стало неистовым. Когда оно немного стихло, я взмахнул рукой и указал на Манилия, убедившись, что все хорошо видят длинный шрам на моём правом плече. Клодий оставил его мне кинжалом.