Я надел свою лучшую тогу, а не свою Кандиду . Явиться на суд в тоге, нарисованной мелом, могло показаться самонадеянным. К тому же, риторика требует широкой жестикуляции, которая может поднять облака меловой пыли – зрелище не из приятных. Я был безупречно подстрижен и целый час до этого занимался дыхательными упражнениями, оттачивал жесты и полоскал горло горячей уксусной водой – то, чего не делал годами. На этот раз я был без оружия. Было бы неловко, если бы мой кинжал или цест с грохотом упали на подиум в самый разгар драматического жеста. Вместо этого их нес Гермес.

Когда мы добрались до Форума, толпа уже собиралась. Судебный процесс должен был состояться на самой большой открытой площади старого Форума, в западной части между базиликой Эмилия и базиликой Семпрония. Там трибуна магистрата, недавно отреставрированная и украшенная Цезарем, была готова к суду перед комициями трибута . Это означало, что вместо претора в курульном кресле в центре трибуны мы окажемся перед народными трибунами, которые по обычаю будут сидеть на одной скамье. Поскольку ни один из председательствующих должностных лиц не обладал империем, ликторов на подиуме не было. За трибуной, со стороны базилики Эмилия, возвышались деревянные трибуны, воздвигнутые для трёхсот всадников , которые должны были стать моими присяжными.

Метеллы уже собирались у западного конца подиума: мой отец, Кретик, Непот и Метелл Сципион в сопровождении огромной толпы своих сторонников, а также многочисленные друзья и коллеги, некоторые из которых были лично преданы Метеллам, другие же просто выступали против них. Там был Катон, и я горячо приветствовал его поддержку, хотя сам он мне и не нравился.

На другой стороне я увидел, как собирается большая толпа, многие из которых были старыми клодианцами, надеявшимися увидеть мою гибель, а некоторые – теми, кого я видел у Марка Фульвия. Мне было любопытно, появится ли среди них кто-нибудь из Марцеллов, но я никого не увидел. Возможно, было ещё слишком рано. Или, может быть, они передумывали насчёт всей этой истории.

Отец выглядел расстроенным, когда я подошел в окружении своей свиты.

«Вам обязательно было появляться, как вторгшаяся армия?» — выплюнул он.

«Выбора нет. Они назначили себя моими телохранителями». Я оглядел трибуны, где присяжные в своих узких полосатых туниках только начинали занимать свои места. Подиум был ещё пуст. «Есть ли место, где мы можем обсудить это дело до начала заседания?»

«Уже поздновато для обсуждения», — сказал отец, — «но если вы хотите нам что-то рассказать, просто скажите своей маленькой армии, чтобы она дала нам немного места».

Солдаты окружили нас кольцом и сдерживали толпу. Сципион вкратце обрисовал мне порядок действий на этот день.

Катон начнёт. Он не член нашей семьи и известен своими оппозиционными взглядами по многим вопросам, поэтому его будут уважать как беспристрастного оратора. Он оспорит конституционность этого суда, чтобы мы подготовили почву для пересмотра дела, если вас признают виновным. Это будет означать, что завтра вы не сможете баллотироваться на выборах, но будут и другие годы. Затем он восхвалит ваш добрый характер и оклевещет покойного Марка Фульвия. Затем он представит ораторов, все они – известные люди, которые будут кричать, какой вы замечательный человек.

«Тогда настанет очередь другой стороны выдвинуть против вас обвинения».

«Кто должен предъявить обвинение?» — спросил я.

— Сам Манилий, — сказал Кретик.

«Что? Выступающая трибуна? Это законно?» Такого я не ожидал.

«По всей видимости, нет закона, который бы прямо запрещал это», — сказал мне Катон. «Трибуны обычно слишком заняты для подобных дел, но это последний день Манилия в должности, и его разоблачение пойдёт на пользу его предвыборной кампании за пост эдила».

«Что ты хотел нам сказать?» — спросил отец. «Времени мало».

Итак, я начал подробно описывать свои открытия. Не успел я закончить и до половины, как их вытянувшиеся лица дали мне понять, что всё идёт не так уж хорошо. Отец прервал меня коротким, резким жестом.

«Прекрати этот бред! Секретный код? Греческий математик, да ещё и женщина? Ты с ума сошёл?»

«Заговор трёх виднейших людей государства? — воскликнул Сципион, покраснев. — Один из них — действующий консул! Другой почти наверняка будет избран консулом на следующий год?»

«И, — безжалостно сказал Непот, — ещё один заговор в пользу двенадцатилетнего мальчика? И придуман какой-то юлианкой?» Он повернулся к отцу. «Сумасшедший, может быть, нам лучше всего пойти туда, объявить его сумасшедшим и как можно скорее выдворить из Рима».

«Чепуха», — сказал Катон, впервые спокойно. «Я видел его таким раньше. Он это переживёт. Деций, забудь всю эту чушь, даже если она правда. У тебя нет ни доказательств, ни свидетелей. С юридической точки зрения, ничего этого не было. Мы сделаем это по старинке, как делали наши предки». Для Катона это было высшей похвалой чему бы то ни было.

Помпей пробирался к нам, и солдаты по привычке расступались перед ним.

«Что это значит?» — спросил он. «Как будто вчерашней нелепой демонстрации было мало, так теперь две стаи головорезов дерутся локтями прямо на Форуме!»

«Двое?» — спросил я. Потом добавил: «О, полагаю, Курион здесь. Не беспокойтесь об этих солдатах, проконсул. Они разойдутся, как только закончится суд. Боюсь, вам ещё какое-то время придётся иметь дело с отрядом Куриона. Чуть позже, когда у меня будет время, я расскажу вам всё о Писистрате».

«Писистрат! Тиран Афин? Носорог, твой сын совсем с ума сошел?»

«Мы обсуждали именно такую возможность, проконсул, но Катон считает, что это преходящий момент. Я сам в этом не уверен».

Помпей пожал плечами. «Что ж, безумие ещё никому не мешало быть избранным претором. Но я не собираюсь устраивать такую демонстрацию силы здесь, на Форуме, накануне выборов».

«Мы — Метеллы, — сказал Кретик, — а не Клавдии, Антонии или кто-либо ещё из прирождённых преступников. Мы сделаем всё как положено и мирно подчинимся решению суда».

«Вот и всё. Я сейчас пойду поговорю с Курионом и посмотрю, смогу ли я заставить его разогнать свою банду. Писистрат, конечно!» Он поспешил прочь, и я понял его гнев. Целый год он гордился тем, что очистил Рим от криминально-политических банд, которые терзали нас поколениями. Теперь, похоже, его добрые дела пошли прахом.

Трибуны уже почти заполнились, и мои присяжные, каждый с узкой пурпурной полосой и золотым кольцом, символизирующим его всаднический титул, занял своё место. Они выглядели зажиточной публикой, богатой и, как правило, добившейся всего своими силами. Можно было ожидать, что такие люди невзлюбят аристократа вроде меня. С другой стороны, они не питали особой любви к клодианской черни. Мы даже там присутствовали.

Народные трибуны рассаживались, приводя в порядок свои простые тоги, на которых, несмотря на их огромную власть, не было пурпурной каймы. На их туниках также не было сенаторской полосы, хотя они могли присутствовать на заседаниях Сената и накладывать там вето. В следующем году они войдут в состав Сената в качестве полноправных членов.

Пока трибуны сидели, я опознал их и почти рефлекторно оценил каждого в соответствии с политической одержимостью того времени. Слева: Целий, сторонник Цезаря; Виниций, сторонник Цезаря; Вибий Панса, сторонник Цезаря; Корнелий, сторонник Цезаря; Ноний, сторонник Цезаря; Минуций, антицезарь; Дидий, антицезарь; Антистий, антицезарь; Валерий, антицезарь и, последним из всех на правом конце скамьи, эта неизвестная величина, Публий Манилий.

Когда все собрались, Манилий встал и жестом призвал к тишине. Постепенно гул толпы стих.

«Граждане!» — начал он. «Я, народный трибун Публий Манилий Скрофа, объявляю это заседание открытым. В суде плебейского сословия это дело было признано заслуживающим рассмотрения в комициях по сбору трибутов , и мы продолжим рассмотрение».

«Обвиняемый, — тут он указал в мою сторону, — Деций Цецилий Метелл, сенатор Рима, обвиняется в убийстве Марка Фульвия, гражданина Рима, ранее проживавшего в Байях, а на момент смерти проживавшего в районе храма Теллуса. Готова ли защита представить вступительные аргументы?»

«Мы есть!» — крикнул отец.

«Затем поднимитесь на трибуну и обратитесь к жителям Рима».

Мы торжественно поднялись по ступеням: толпа Метеллов, Катон и несколько видных деятелей, некоторые из которых были бывшими консулами, что свидетельствовало о моем характере.

«Кто говорит от твоего имени?» — спросил Манилий.

Катон выступил вперёд. «Я сенатор Марк Порций Катон, друг обвиняемого, и я докажу его невиновность в этих низменных обвинениях».

«Продолжайте», — сказал Манилий. Он указал на раба, стоявшего у старых бронзовых водяных часов. Тот вытащил пробку, и вода начала литься в большой стеклянный стакан с градуировкой, показывающей ход минут. Вступительные аргументы заканчивались, как только стакан наполнялся. Хороший римский юрист умел рассчитать время своего аргумента по слогам.

«Во-первых, — начал Катон, — я должен опротестовать этот жалкий, неконституционный процесс. Судебное решение , которое его назначило, было неформальным, и жертвоприношений не было. Авгуров не было. Боги государства не были призваны в свидетели, и поэтому оно недействительно. Трибуна не имеет полномочий рассматривать дела, караемые смертной казнью, и уверяю всех присутствующих, что именно это они и попытаются извлечь из этого!» У Катона был неприятный голос, но он также мастерски владел своего рода старомодной, почти жреческой латынью, которая производила чрезвычайно сильное впечатление в подобных случаях. Он полностью избегал витиеватой, вычурной риторики, присущей Горталу.

Затем Катон начал свою речь. Он говорил о славе моего рода, перечисляя его многочисленных цензоров, консулов и преторов, и о сражениях, выигранных метеллановскими полководцами. Он говорил о моём начале карьеры, о моей службе во время восстания Сертория, о подавлении заговора Катилины, о войне в Галлии, а совсем недавно – о моей небольшой кампании в том же году против вспыхнувшего пиратства у Кипра.

Затем он перешёл к моей политической карьере, упомянув мои многочисленные расследования против преступников и преступной деятельности, моё квесторство, во время которого я внедрился в ряды Катилины, моё беспрецедентное двойное эдилитетство, когда я не только очистил улицы и канализацию, но и решительно преследовал нечестных подрядчиков, чьи недобросовестные методы стоили жизни стольким гражданам (никто не считал погибших рабов и иностранцев). Он упомянул игры, которые я проводил, в том числе погребальные игры по Метеллу Целеру, на которых я устроил мунеру, где необычайно много прославленных воинов вернулись из отставки, чтобы сражаться. За это отвечал Милон, но заслуга досталась мне. По толпе раздался одобрительный гул. Все любили эти игры.

Когда кубок наполнился, Катон остановился, и выступили свидетели моей репутации. Некоторые клялись перед всеми богами, что я был таким же добродетельным римлянином, как и любой другой после Нумы Помпилия. Все клялись, что я неподкупен (на самом деле, мало кто считал меня достойным подкупа). Все превозносили достоинства моих предков. Те, кто был преторами, рассказывали о важных расследованиях, которые я для них провёл. Одно время я был кем-то вроде профессионального судьи .

Затем Катон возобновил свою речь. Водяные часы были перезапущены для этой фазы, всегда самой приятной части судебного процесса: разоблачения другой стороны.

«Кто, – воскликнул Катон, – этот Марк Фульвий? Он был никем из ниоткуда. Он был жителем не Рима, а Бай, этой грязной клоаки роскоши, порока и извращения! Могут ли быть сомнения, что сам Марк Фульвий был воплощением всего мерзкого, отвратительного и неримского? Граждане! Разве вы не видели ещё вчера, как родная сестра этого наглого глупца, самая отъявленная шлюха в Риме, взобралась на Ростру – этот памятник нашего древнего величия – и устроила самое нечестивое, скандальное и похотливое зрелище, когда-либо оскорблявшее взоры публики?» При этих словах публика зааплодировала и засвистела. «Видел ли Рим столь отвратительную женщину с тех пор, как Туллия переехала колесницей собственного отца?»

Здесь Курион и его клака освистывали, шипели, кричали и делали неприличные жесты. Катон игнорировал их.

«Боги Рима, – продолжал он, доводя себя до исступления, – должны быть потрясены! Во-первых, тем, что мы позволяем этой отвратительной семье жить среди нас, оскверняя священные места Ромула. Во-вторых, тем, что мы даже подумываем о суде над этим добродетельным молодым римлянином за убийство одного из них! Вместо этого сенат должен объявить дни благодарения богам за смерть Марка Фульвия. Должны быть праздники и ликование! Мы должны украсить храмы праздничными нарядами, люди должны угощать своих соседей и приносить жертвы в благодарность за то, что Марк Фульвий больше не оскорбляет взор богов и людей!»

«Катон сегодня в отличной форме», — пробормотал кто-то позади меня.

«Это крайность даже для него, — сказал отец. — В доносе можно зайти слишком далеко».

«Это традиция», — сказал Сципио, пожав плечами.

«Где доказательства, – продолжал Катон, – что Деций Цецилий Метелл Младший убил Марка Фульвия, хотя этот человек вполне заслужил это? Он провёл почти всю ту ночь в обществе самых знатных людей Рима, не только знатных членов своей семьи, но и выдающегося консуляра Гортензия Гортала и достопочтенного Аппия Клавдия!

«Разве стоит удивляться, что Марк Фульвий погиб? Такой человек, как он, может перечислить своих врагов, как астроном перечисляет звёзды! Единственное, что вызывает удивление, – это то, что он мог хоть раз шагнуть за порог своего дома, не будучи атакован толпами тех, кого он смертельно оскорбил, каждый из которых жаждал мести и правосудия! Сколько оскорбленных, обманутых мужей, должно быть, жаждали его крови? Сколько отцов детей, развращённых Марком Фульвием, должно быть, точили свои кинжалы в предвкушении этого благословенного свершения?»