«Фульвия?» — спросила Джулия.

«Не Фульвия, хотя она, вероятно, замешана. Это написала Октавия».

«Октавия?» — спросила Джулия.

Я рассказал им о недвусмысленных намеках Саллюстия относительно жены Гая Клавдия Марцелла и ее младшего брата.

«Когда я встречался с ней вчера», — я сделал паузу. Неужели это было только вчера? «Когда я разговаривал с ней вчера, она слишком настойчиво заявляла, что порвала все связи с семьей Юлиев, что считает Юлия Цезаря потенциальным тираном, что не имеет никакого отношения к Фульвианам, что не знает о делах мужа, что не видела брата с младенчества и не следит за городскими сплетнями. Разве такое возможно?»

«Не в нашей семье», – сказала Юлия. «Думаю, Саллюстий прав. Он проныра, но дело своё знает. Гай Марцелл ничего не делает без её ведома. Она всё знала об этом заговоре и даже выучила их кодекс. Она знает, какие никчёмные болваны её муж и его родственники. Она знает, что Юлию Цезарю суждено стать величайшим человеком в Риме, и хочет сделать своего брата его наследником».

Она сказала это с горечью, которая меня удивила. Потом я понял, что она надеялась, что наш сын станет наследником Цезаря. Похоже, у богов были другие планы.

«Значит, Октавия расстроила заговор?» — спросила Каллиста. «Как она могла это сделать? Какой рычаг она использовала, чтобы расположить Фульвия к себе?» Даже задавая этот вопрос, она использовала аналогию из архимедовой механики.

«Вряд ли она могла обещать ему большее вознаграждение, чем он ожидал», — сказал я. «Значит, это был шантаж».

«Она не могла обвинить его в политических интригах, — сказала Джулия. — Всё равно все так делают».

«Нет, Октавия угрожала разоблачить его за убийство Аристобула. Марцеллы хотели убрать грека с дороги и ещё крепче привязать к себе Фульвия, поэтому они отправили его делать за них грязную работу».

«Какие доказательства?» — спросила Джулия.

«Должно быть, дело было в кольце. Марцеллы хотели вернуть кольцо. Это было единственное, что связывало их с Аристобулом. Фульвий убил Аристобула и доставил кольцо. Октавия завладела им и показала Фульвию. У неё наверняка были какие-то письменные доказательства его причастности к преступлению, но она спрятала кольцо в письменном столе, который муж одолжил Фульвию. В любой момент Октавия могла попросить какого-нибудь амбициозного друга, например, Куриона, обвинить его и потребовать расследования. Судья, назначенный для расследования, получил бы своевременную наводку на то, где найти кольцо. Те люди, которые поймали нас с Гермесом, когда они рылись в вещах Фульвия, пришли именно за кольцом. Марцеллы не беспокоились о бумагах, потому что они были зашифрованы. Но Октавия хотела вернуть кольцо».

«И где Октавия взяла этих людей?» — спросила Джулия. «Она культивирует свою репутацию добродетели так же, как Хортал культивирует свои рыбные пруды».

«Она получила их от Фульвии. Так или иначе, эти две женщины плели интриги вместе. Вдова Клодия сохранила некоторый контроль над его сторонниками, которые все до единого — цезарианцы. Возможно, Фульвию раздражало, что её брат сотрудничает с другой стороной. Октавия дала ей способ контролировать его».

«Как она могла разоблачить его, не оговорив своего мужа?» — спросила Джулия.

«Либо Марцеллы очень старательно держали руки чистыми, — сказал я, — либо ей просто было всё равно. Помните наш вчерашний разговор, когда я упомянул, что Цезарь хотел, чтобы Октавия развелась с Гаем Клавдием Марцеллом и вышла замуж за Помпея? Я предполагал, что она смертельно оскорблена и ненавидит Цезаря за то, что он потребовал от неё расстаться с мужем. Вероятно, Гай отказался».

«Почему она заставила Фульвия напасть на тебя?» — хотела узнать Каллиста.

«Мне хотелось бы верить, что я достаточно важен, чтобы быть в центре всего этого, — сказал я, — но, к сожалению, я ничто. Моя семья по-прежнему чрезвычайно влиятельна в Сенате и народных собраниях, и они всё больше восстают против Цезаря. У неё был инструмент в лице Марка Фульвия, и она подтолкнула его к подрыву Метеллов. Я баллотировался на курульную должность и был удобной мишенью. Я только что вернулся с зарубежного командования, а нет ничего более распространённого, чем обвинить такого человека в коррупции за рубежом. Вспомните, у него была прекрасная родословная, которой он мог похвастаться перед публикой как раз перед выборами. Мы предполагали, что он, возможно, напрашивался на трибунское место, акклиматизируясь. Если бы Фульвия подготовила всех старых Клодиев для агитации за него на народном совете , они могли бы добиться своего. Тогда он стал бы неприкасаемым на целый год».

«Но как бы он предоставил своих свидетелей?» — спросила Джулия.

«О, он мог бы подставить кого-то, чтобы совершить лжесвидетельство, и этого могло бы быть достаточно, чтобы сорвать выборы. Он мог бы обвинить меня в подкупе его свидетелей, их убийстве или чём-то в этом роде. В любом случае, этого было бы достаточно, чтобы меня отстранили от выборов. Это означало бы на одного Метелла меньше на важной должности в следующем году. Но что-то пошло не так. Марцеллы, никогда не отличавшиеся быстрой сообразительностью, поняли, что он задумал. Октавия вывела своих рабов из дома, возможно, даже предупредила Фульвия. Он надел потрёпанную, старую тогу вольноотпущенника и попытался сбежать, но его поймали и убили. Потом бросили на ступенях базилики».

«Как вы думаете, Марцеллы, Марк, Гай и Марк, действительно убили его собственными руками?» — спросила Джулия. Я объяснил им анализ ран, сделанный Асклепиодом, и выводы, которые я из него сделал.

«Деций Цецилий, — сказала Каллиста с, казалось бы, неподдельным восхищением, — я считаю, что ты создал целый, уникальный раздел философии! Ты когда-нибудь думал написать об этом книгу? Уверена, твои лекции были бы очень востребованы в Александрийском музее».

На мгновение я засомневался, что правильно её расслышал. «Ты серьёзно?»

«Я всегда серьезно отношусь к философским вопросам», — заверила она меня.

Я взглянул на Джулию. Она смотрела в сторону, внимательно изучая лепнину, изысканно украшавшую одну из стен.

«Надо будет над этим подумать», — сказал я. «В конце концов, мне нужно будет чем-то заняться во время моих периодических изгнаний из Рима». Меня посетила ещё одна мысль. «Кстати, Каллиста, о философии: я всегда задавался вопросом, почему океан не выливается за пределы Земли, унося с собой Наше Море, через Геркулесовы Врата».

«Мир — это шар, — утверждала она, — парящий в пространстве, так что океану некуда деваться. Это доказал Эратосфен почти двести лет назад».

«Понятно. Что ж, это ответ на мой вопрос». В этом было столько же смысла, сколько и в символе пустоты.

«Возвращаясь к нашей проблеме», — сказала Джулия. «Как вы думаете, Марцеллы убили Фульвия собственными руками, и, что ещё важнее, можете ли вы это доказать?» Моя Джулия всегда была практичной.

«Просто не могу поверить, — сказала Каллиста, — что ваши политические интриги могут быть настолько запутанными! По сравнению с ними борьба древнегреческих городов-государств кажется до смешного простоватой».

«Так не должно было быть», – сказал я ей. «Это должна была быть довольно обычная игра во власть, но всё вышло из-под контроля. Это не очень проницательные люди. Как их охарактеризовал Саллюстий: шайка второсортных людей. Они попытались сделать что-то слишком сложное для себя; один из них даже не знал, что его собственная жена находится в другом лагере и шпионит за всеми их действиями. Они выбрали в лице Фульвия крайне ненадёжный инструмент, и все лгали друг другу и мне. То, что должно было быть чистой и незаметной операцией, превратилось в запутанную путаницу, которая потребовала убийства, а затем сокрытия фактов, что, в свою очередь, привело к ложному обвинению против меня. И всё это было начато людьми консульского ранга. Это действительно очень удручающе».

«Как бы всё ни обернулось, — сказала Юлия, — я сегодня же вечером напишу Цезарю. Он должен знать, что творится у него за спиной здесь, в Риме».

«Наверное, хорошая идея», — согласился я. «Но у меня такое чувство, что в Риме мало что происходит такого, о чём Цезарь не знает. Я помогал ему с перепиской в начале войны, помнишь? У него больше друзей, которые присылают ему новости и сплетни, чем Цицерон. Но продолжай. По крайней мере, это успокоит его насчёт. Я отправлю ему полный отчёт, когда закончу это дело».

«Ну, Деций!» — радостно воскликнула Юлия. — «Кажется, ты впервые признал, что Цезарь — реальная власть в Риме».

«Теперь это кажется неизбежным», — признал я. «Я слишком много видел качеств людей, выступавших против него. Но не радуйтесь преждевременно. К тому времени, как я напишу этот отчёт, я уже стану претором или окажусь в изгнании. Первый вариант — идеальный; второй лучше третьего».

«А что третье?» — спросила Каллиста.

«В-третьих, я умру и не смогу написать отчет».

Некоторое время мы обсуждали, как мне лучше действовать. Утром мне предстояло предстать перед судом, и мы обсудили мою защиту, наиболее вероятные нападки, с которыми мне предстоит столкнуться, и мои лучшие контрвыпады. Джулия обладала в такого рода политико-судебной войне не меньшим мастерством, чем любой профессиональный юрист в Риме. Ей не хватало лишь риторической подготовки, чтобы стать первоклассным адвокатом. И ещё тот факт, что женщины не могли выступать в суде.

Когда прибыл Гермес, уже давно стемнело.

«Где ты был?» — спросил я.

«Ищу людей. Мы пришли проводить вас домой». Он ничуть не смутился, и мне не хотелось его ругать, как он того заслуживал. К тому же, он обычно знал, что делает.

«Кто мы?» — спросил я.

«Некоторые друзья».

Мы с Юлией встали. «Каллиста, — сказал я александрийцу, — не могу в полной мере выразить тебе свою благодарность. Я искал советника и нашёл друга. Если завтра и послезавтра всё пройдёт хорошо, я буду одним из преторов следующего года. Возможно, я стану претором- перегрином , отвечающим за дела, связанные с проживающими здесь иностранцами. Если на этом посту или каким-либо другим образом я могу быть вам полезен, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне».

Джулия обняла её на прощание. «Мой муж не всегда бывает абсолютно рациональным, но он именно это и имеет в виду. И, пожалуйста, не ждите, пока возникнут проблемы, чтобы обратиться к нам».

«Одно лишь осознание того, что вы оба меня дружите, — более чем достойная награда за эту маленькую услугу, которая, по сути, была не просто услугой, а удовольствием. Ощущение интеллектуального достижения само по себе уже награда».

Мы вышли в полумрак. «Какая любезная дама», — сказала Джулия. «На этот раз могу только похвалить вашу рассудительность в выборе иностранки».

«Как мило с твоей стороны, моя дорогая. Гермес, кто все эти мужчины?» Я едва различал фигуры двадцати или тридцати мужчин, толпившихся на улице. Один держал небольшой факел, света которого было недостаточно, чтобы что-то разглядеть. Остальные вытащили факелы и зажгли их от этого факела. Вскоре я увидел множество военных поясов и высоких, подбитых гвоздями военных сапог, а также мужчин с крепкими руками и ногами и суровыми лицами, все загорелые до черноты.

«Добрый вечер, сенатор, госпожа», — сказал молодой Бурр, декурион Десятого легиона.

«Гермес, я этого не потерплю!» — запротестовал я. «Это всё люди Цезаря! Я не позволю, чтобы люди думали, будто я на стороне Цезаря против остальных, будто я…» Последние слова я пробормотал, потому что Джулия приложила палец к моим губам.

«Деций, — сказала она, — замолчи».

«Ты сам его подговорил!» — воскликнул я в изумлении.

«Мне не пришлось. Мы обсуждали, как уберечь тебя от гибели с помощью этого абсурдного нейтралитета, и Гермес предложил вот что. Я согласился».

«Время нейтралитета прошло», — сказал мне Гермес, мальчик, который раньше носил мне банные принадлежности и бегал по поручениям. «Пусть люди говорят, что хотят. Эти люди здесь по собственному выбору , хотите вы того или нет, и они будут охранять вас, вопреки вашим желаниям, пока всё это не закончится. Помните, в Городе они не солдаты Цезаря, они граждане и избиратели, и они могут поступать, как им заблагорассудится».

Я вздохнул, понимая, что поражение уже было близко. Теперь я был в лагере Цезаря так же, как если бы был в его армии в Галлии.

«Пойдем домой», — сказал я.

13

Мы вышли из дома в жемчужном свете раннего рассвета. Когда я вышел из калитки на улицу, она уже была полна моих сторонников. Событие было слишком серьёзным и торжественным для приветственных возгласов, но я услышал дружный одобрительный гул.

Как только я вышел на улицу, меня окружили солдаты. Мы обсуждали это накануне вечером, и как бы мне ни было неприятно выглядеть испуганным перед согражданами, я не мог разумно возражать против этой меры предосторожности. Существовала вполне реальная возможность, что Марчелли, или Октавия, решат избавить себя от позора, наняв кого-нибудь, кто всадит мне кинжал между рёбер, прежде чем я доберусь до места суда.

Гермес сопровождал меня, расположившись слева позади меня, что было наиболее вероятным подходом для праворукого нападающего. Передо мной тянулся клин солдат. На острие клина стояли молодой Луций Бурр и его отец. Старый Бурр решил надеть свои военные награды, которых он заслужил целую телегу: серебряные браслеты, торкветы, фалары и даже гражданскую корону. Вооружённые солдаты не могли войти в Город, но у меня был самый грозный на вид отряд безоружных солдат к югу от Пада. Далеко позади тянулась огромная толпа моих клиентов, соседей и других сторонников.

«Ну», сказал я, «если не считать лучников на крыше, я должен добраться до Форума живым».

«Лучники», — пробормотал стоявший рядом солдат. «Я так и знал, что нам нужно было взять щиты».

«Пойдем», — сказал я.

Человеческая масса величаво двинулась по узкой улице к Склону Субурану, который должен был привести нас к Форуму. Юлия и прислуга последуют за ней, как только улица будет наполовину очищена.