«Ну, и что тут у нас?» — спросил я, слегка сбитый с толку льстивыми похвалами Юлии философскому миру. Я провёл некоторое время в Александрийском музее, и она тоже. Среди тамошних преподавателей мы не обнаружили недостатка в мелочности, зависти и амбициях.

«Мы рассортировали их, кажется, в хронологическом порядке», — отрывисто сказала Каллиста. Она взяла листок у Джулии. «Этот я положила первым, потому что в оригинале были видны следы неловкости при использовании шифра. Те, которым я присвоила более позднюю дату, демонстрируют гораздо большую уверенность в исполнении».

«Логично», – согласился я. Я взял листок и прочитал. Письмо начиналось без обычного вступления: «От такого-то достопочтенному другу такому-то, приветствую». Вместо этого всё перешло к делу уже с первой строки.

Наши сторонники уже на месте и получили свои распоряжения. Они окажут вам любую помощь, какую вы пожелаете, например, в поиске и приглашении участников каждой из ваших встреч, в сопровождении вас на Форум и т.д. С момента получения этого сообщения вам запрещается приближаться к нам ни публично, ни наедине. Если вы встретите кого-то из нас в общественном месте, мы можем ограничиться лишь обменом любезностями. На публике мы пока лишь знакомые, чьи семьи связаны между собой неопределённым образом. На вашу первую встречу вы пригласите следующих людей, чьи симпатии, по нашему мнению, соответствуют нашей программе:

Далее следовал список из семи имён. Я узнал сенаторов низшего ранга, двое из которых были довольно известными мятежниками, постоянно привлекавшими к себе внимание, ругая самых влиятельных людей. Их терпели из-за традиции и потому, что нам нравилось создавать у публики впечатление, что Сенат – это собрание равных, как в старые добрые времена. Когда плебеи видели, как такие ничтожества рассуждают с Цезарем или Помпеем, Катоном или Цицероном прямо в лицо, прямо на Ростре, это вселяло в каждого чувство сопричастности и утешительное, хотя и весьма обманчивое, ощущение, что Риму не грозит тирания.

«Следующие несколько, — сказала Каллиста, — очень краткие и в основном содержат список гостей, которых он должен пригласить на каждую новую встречу». Она показала мне их, и в каждом из них был список из семи имён, а также заверения, что всё идёт отлично.

«Всегда семь имен», — пробормотал я.

«Что это было?» — спросила Джулия.

«Подождите немного», — сказал я, изучая списки. «Дело начинает проясняться».

«Мне нравится, когда он такой», — сказала Джулия.

«Он общается со своей музой», — подтвердила Каллиста.

Обычно меня возмущает, когда обо мне говорят так, будто меня нет рядом, но на этот раз я был слишком занят, чтобы обижаться. По мере того, как сообщения продвигались согласно хронологической таблице Каллисты, имена сенаторов и других становились всё более неопределёнными. Стали появляться более видные люди, известные своими сомнениями в отношении тенденций римской политики, но не радикальными. Некоторые имена стали повторяться. Должно быть, это были те, кто склонен был поддаться безумному замыслу Фульвия. Я сказал об этом двум женщинам.

«Это имеет смысл», — прокомментировала Каллиста.

« Всадники , — сказал я, — по крайней мере те, чьи имена мне знакомы, не принадлежат к банковскому или ростовщическому братству. Большинство, похоже, принадлежат к видным деловым семьям. Вероятно, это люди, которые растратили своё состояние и рискуют быть лишёнными всаднического статуса».

«Я заметила», сказала Джулия, «что хотя некоторые из этих имен явно антипомпеевские или антицезаревские, ни одно из них не является ярко выраженным сторонником Помпея или Цезаря».

«Очень проницательно, дорогая. Нет, это в основном недовольные, те, кто вечно завидует великим людям, но ни с кем из них не верен. Заметьте также, что здесь нет никого из патриотической компании Катона. И это несмотря на то, что стены Фульвия были украшены изображениями их любимых исторических патриотов».

Джулия на мгновение задумалась. «Эти люди — истинные поклонники предков, но они также против любого тирана».

Я на мгновение отложил бумаги и жестом подозвал стоявшего рядом раба, который наполнил мой ритон. Я даже не заметил смолистого привкуса. Мой разум работал, как немецкий пивной чан, где маленькие комочки частиц, вдохновлённых духом, роятся, словно пчёлы.

«Помнишь, что я рассказывал тебе о шкафу, который мы с Гермесом нашли в доме Фульвия?» Я огляделся. «Кстати, где Гермес? Я его весь день не видел».

«Он сказал, что ему нужно найти кое-кого, и что он встретится с вами позже. Насколько я помню, вы нашли несколько всаднических туник, несколько сенаторских туник, простую белую тогу и тогу-претексту ».

«Очень хорошо. В тот момент это говорило мне о том, что у этого человека были амбициозные, самонадеянные замыслы. Он был готов занять место в Сенате и курульную должность. В тот момент я упустил из виду то, чего там не было ».

«Это существо?» — спросила Джулия.

«У него не было тоги «кандида» и тоги «трабея». Я заметил вопросительный взгляд Каллисты и пояснил: « Кандида — это специально выбеленная тога, которую мы надеваем, когда занимаем должность. Трабея — полосатая мантия, которую носят авгуры и некоторые священнослужители».

«Он мог бы отбелить простую тогу», — сказала Джулия.

«Это оставило бы его без тоги для повседневных дел: заседаний Сената, жертвоприношений и тому подобного». В те времена римские мужчины всё чаще отказывались от тоги, за исключением официальных случаев.

«И какой вывод вы из этого делаете?» — хотела узнать Каллиста.

«Прежде всего, он рассчитывал получить место в Сенате и даже курульную должность, не баллотируясь на выборах».

«Только диктатор может назначить человека в Сенат без выборов. Как минимум, для этого требуется голосование всего Сената».

"Точно."

«Почему не священническое одеяние?» — спросила Каллиста.

Большинство коллегий жрецов пополняются путём кооптации. Жречество остаётся пожизненным. После смерти, скажем, авгура, коллегия авгуров собирается и голосует за нового члена. То же самое происходит и с большинством других жреческих должностей. Фламин может быть назначен диктатором, но он должен быть патрицием, а Фульвий не соответствовал требованиям. Некоторые должности, такие как понтифик , являются выборными. Но после избрания понтификат становится пожизненным. Люди, стоявшие за Марком Фульвием, обещали ему место в Сенате и курульную должность без необходимости баллотироваться на выборах. Они не могли сделать его авгуром или понтификом, поэтому не стали предлагать ему это.

«Значит, кто-то намеревался стать диктатором, — сказала Юлия, — и Марк Фульвий собирался ему в этом помочь. Но кто? Сторонники Помпея пытались добиться для него диктатуры, сколько я себя помню, но Фульвий ни к кому из них не обращался».

«Клавдии Марцеллы, — сказал я, — разжигают политическую истерию в Риме. Они заставляют всех думать, что нас вот-вот тиранит либо Цезарь, либо Помпей. И им это удаётся. Никто, кажется, не замечает, что Цезарь — невероятно успешный и амбициозный, но при этом дотошно соблюдающий конституцию проконсул, а Помпей — измученный старик, почивающий на лаврах. Они заставляют нас всех обнажать мечи против призраков».

«И они планировали свергнуть правительство с помощью такого шута, как Фульвий ?» — недоверчиво спросила Джулия.

«Это как раз тот, кого мы обнаружили», — сказал я ей. «Они не стали так тщательно планировать, нанять Аристобула, чтобы тот составил свой кодекс, а затем убить Фульвия, чтобы контролировать одного человека и возбудить агитацию среди должников и недовольных. У них должны быть другие агенты, вероятно, гораздо более важные, чем Фульвий».

«Вы что-то говорили о семи именах в каждом списке, — сказала Каллиста. — Какое это имеет значение?»

«Встречи представляли собой обычные званые обеды», – объяснил я. «Его триклиний был специально подготовлен для этого, украшенный патриотическими картинами. Диваны были расставлены по строгой форме, как по расположению, так и по размеру. Веками мы всегда следовали обычаю девяти человек за обедом. Он бы точно так же придерживался этого правила. Каждый раз – семь гостей. Фульвий же насчитал восемь. Кто был девятым?»

«Это требует размышлений», — сказала Джулия. «Чему вы научились в банях?»

Я рассказал им о своей маленькой вылазке и о том, что Саллюстий поведал мне о встрече, на которой он присутствовал в доме Фульвия.

«Саллюстий что-то утаил, — сказала Юлия. — Он не назвал вам имён остальных участников».

Даже Саллюстий порой бывает сдержан. Он знал, что если назовёт имена, а я воспользуюсь этим в обвинении или доносе, каждый из них будет знать, о каком собрании идёт речь и кто проболтался. Это могло бы означать для него смерть или пожизненное изгнание. К тому же, он был только на одном званом ужине, так что не мог знать, что один из гостей был постоянным гостем на этих собраниях. Значение этого ускользнуло бы от него.

Юлия пробежала глазами имена, шевеля губами, едва произнося каждое. «Каких ещё имён мы не видим в этих списках, теперь, когда мыслим в отрицательных категориях? Я не вижу ни Куриона, ни Манилия. Они были написаны задолго до того, как Курион высказался за Цезаря, а он был известен своими долгами. Почему бы и нет? А Манилий был трибуном. Кто лучше мог поднять толпу против ростовщиков? Они казались бы естественными целями для этого заговора».

Меня не удовлетворяет рассказ Фульвии о том, что она не имела никакого отношения к брату, пока он был в Риме. Возможно, она знала о предательстве Куриона заранее и сообщила ему. Что касается Манилия, то он не проявил никаких признаков исключительного радикализма. Курион говорит, что они сотрудничали во время его трибунства.

«Есть еще вопрос с поместьем, которое он внезапно получил», — отметила Джулия.

У Клавдиев Марцелли есть планы, и некоторые из них даже конституционны. Никогда не помешает иметь в кармане народного трибуна. Так делают постоянно.

«Или», — сказала Каллиста, — «один из них мог быть девятым человеком».

Джулия улыбнулась ей: «Теперь ты начинаешь думать как римлянка».

«К следующему году, — продолжал я, рассуждая, — или, может быть, ещё через год, они, как мне кажется, намерены объявить Цезаря и Помпея врагами государства и добиться от Сената назначения диктатором одного из них. Этот назначит одного из них своим начальником конницы».

«Как они могут это сделать?» — горячо воскликнула Джулия.

«Не знаю, но они каким-то образом спровоцируют Цезаря, нанесут ему какое-нибудь оскорбление, которое он не сможет проигнорировать. Они хотят вынудить его сделать шаг, который они смогут представить Сенату как доказательство того, что государство подвергается нападкам, и потребовать окончательного решения Сената».

«Не понимаю», — сказала Каллиста. «Я думала, диктатор — это узурпатор, вроде греческого тирана. А это что такое — командующий конницей?»

«У нас, — объяснила Джулия, — диктатор — конституционная должность. Во время смертельной национальной опасности, например, иностранного вторжения, когда наше разделение властей слишком медленно и неуклюже, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, сенат может поручить консулам назначить диктатора.

Диктатор, в свою очередь, назначает другого человека своим конюшим. Это древний титул, обозначающий его заместителя, который будет исполнять его приказы.

«Диктатор, – продолжал я, – обладает полной властью. Он не делит её с коллегами, и его действия не подлежат вето трибунала. Его сопровождают двадцать четыре ликтора, число которых равно числу обоих консулов вместе взятых. Диктатура – это то, что мы называем «безотчётной» должностью. Единственный из всех римских магистратов, кто, покидая свой пост, не может быть привлечён к ответственности за свои действия. Он может отдать любой приказ , включая казнь граждан без суда. Он может объявить войну по собственной инициативе. Его власть не имеет пределов, кроме одного».

«Что это?» — спросила Каллиста.

«Время. Диктатура длится шесть месяцев, после чего диктатор должен уйти в отставку. Диктатура Суллы была неконституционной. Это был военный переворот. В Риме не хватало сенаторов, чтобы принять резолюцию о диктатуре. Придя к власти, он удвоил численность Сената, чтобы набить его своими приспешниками, а затем заставил их снова и снова голосовать за него как за диктатора. Он занимал этот пост три года и не уходил в отставку, пока не заболел слишком сильно, чтобы продолжать править. Вот почему мы так редко назначаем диктаторов».

«Нужно было бы очень сильно бояться, чтобы заставить Сенат сделать это сейчас», — сказала Джулия.

«Люди созрели для этого», — заметил я. «Вы слышали все эти пугающие разговоры, видели, как всё это разгорается. Агитация за списание долгов и, возможно, за расправу с банкирами и ростовщиками лишь подлила бы масла в огонь».

«Но что-то случилось», — сказала Джулия.

«Да, что-то заставило Фульвия свернуть с пути, который был ему назначен, и вместо этого атаковать Метеллов через меня».

«Посмотри на это», — сказала Каллиста, протягивая мне переведённую страницу. «Это одна из последних».

Вы должны прекратить эту глупость. Ваша поддержка прекращена. Мы отозвали наших людей, и они больше не будут вам помогать. Немедленно ответьте за свои действия, иначе будете отвечать по заслугам.

«Это звучит нетерпеливо», — сказал я.

«И это последний», — Каллиста протянула мне страницу.

Я посылаю тебе ещё рабов для твоего хозяйства и ещё мужчин для твоей защиты и поддержки. Они суровы, но надёжны. Пока ты помнишь условия нашей сделки и неукоснительно их соблюдаешь, ты достигнешь своих целей и не будешь меня бояться. Не пытайся связаться со мной. Я пришлю кого-нибудь за тобой, если нам понадобится встретиться.

«Это последнее послание отличалось от остальных, — сказала Каллиста. — Оно написано женской рукой».

«Ты уверен?» — спросил я.

«О, да. Различия весьма существенны».