«Я полагаю, что это скопление людей было неслучайным».

«Ни в коем случае. Я сразу заметил, что все гости образовали, можно сказать, сообщество, находящееся в затруднительном положении».

Я размышлял над тем, что знал о Марке Фульвии и Курионе, столь непохожих друг на друга во многих отношениях. «Может ли долг быть общим знаменателем?»

«Очень хорошо! Да, наш хозяин был весьма сочувствен. Он сетовал, что именно таким образом несколько богатых людей и банкиров добились такого чрезмерного влияния в римской политической жизни. В наши дни должности стоят так разорительно дорого, и единственный способ для человека со скромным достатком быть полезным Сенату и народу — это влезть в долги».

«Могу ли я рискнуть предположить, что у него был ответ на эту непростую проблему?»

«Ну конечно. И не было никаких глупостей в духе Катилины; никаких предложений пойти и убить отца или поджечь цирк. У Марка Фульвия и его покровителей было простое и довольно радикальное решение: списание долгов».

«Стой», — я протянул руку. «Просто подержи её там минутку. До сих пор мы говорили о реакционных аристократах. Тотальное списание долгов — это радикальная мера, превосходящая самые возмутительные из радикальных. Даже Гракхи не смогли этого сделать, когда пытались спасти разорённых земледельцев. Лукулл подписал себе политический приговор, когда попытался облегчить налогово-долговое бремя азиатских городов. Как этот ничтожество из Байи мог предложить то, что никому ещё не удавалось?»

«О, конечно, пришлось бы ввести проскрипции. Но, в отличие от Суллы, они тяжелее всего обрушились бы на всадников , особенно на банкиров. Сенат и большая часть простого народа почти не пострадали бы. Это не так невероятно, как кажется, и не так уж отвратительно. В конце концов, вы знаете кого-нибудь, кто действительно любит банкиров?»

«Только диктатор может запретить». Я был вне себя от удивления.

«В Конституции нет запрета на самосуд, хотя он и случается, когда власть захватывает тиран. Поэтому нигде не говорится, что это право принадлежит исключительно диктатору. Только очень могущественная клика могла бы его осуществить».

«Саллюстий, ты, конечно, не мог поверить, что это...»

«Разве я говорил, что верю ему?» Он выглядел по-настоящему оскорблённым. «Отдайте мне должное за мою политическую хватку. Я узнаю сумасшедшего, когда вижу его. Во всяком случае, когда слышу».

«И все же у него была поддержка».

"Конечно."

«Я уже знаю, что дом, в котором он жил, принадлежал Гаю Клавдию Марцеллу».

«Правда? Я этого не знал, хотя это не так уж и удивительно. Я бы подумал, что это один из других Клавдиев. Гай не самый ярый из них. Его брат и кузен гораздо более властны».

«Они ещё и самые унылые консерваторы. Откуда взялась вся эта радикальная чушь?»

«Хороший вопрос. Я долго над ним размышлял». Он откинулся на спинку стула, а я приготовился выслушать лекцию. Саллюстию придётся блеснуть своей политической проницательностью. Мне просто придётся ему это позволить. Его познания в римской политической жизни, как в высшем, так и в низшем смысле, были всеобъемлющими. И он был неглуп.

Прежде всего, любой, кто воспринял этот проект всерьёз, страдал политической слепотой, превосходящей даже вашу семью. Они думают, что всё ещё ведут социальную борьбу двухсотлетней давности: патриции против плебеев, знать против крестьян. В те времена всадники составляли крошечный класс зажиточных земледельцев, которые могли позволить себе явиться на ежегодный смотр с лошадью.

«Но всадники потихоньку набирали богатство и власть, и теперь они, по сути, стали настоящими посредниками в политике Республики. Если вы хотите баллотироваться на высокую должность, именно они могут одолжить вам деньги. Как только вы вступите в должность, вы, разумеется, сможете оказывать им услуги. Кто, например, будет собирать доходы со всех этих новых провинций, которые Цезарь присоединил к нашей империи?»

« Публикани , конечно. Сборщики налогов».

«Именно те люди, которых Лукулл оттолкнул от себя, причинив себе политические страдания. Цезарь не совершит этой ошибки. Он знает, в чьих руках власть в Риме. Он обеспечил себе положение через народные собрания, а не через сенат. Оптиматы считают себя законно привилегированным классом Рима. Они видят, как против них выступают популяры , которых они воспринимают как нищую толпу, возглавляемую демагогами вроде Клодия и Цезаря. Они забывают, что популяры также включают в себя большинство римских миллионеров. Их благовоспитанное презрение к деньгам не позволяет им серьёзно рассматривать этот блок».

Я обдумал это. «Значит, Помпей и его сторонники отстают. Помпей далеко не политически проницателен, но он понимает силу всадников . Он сам вышел из этого класса».

«О, Помпей никогда бы не притронулся к такой глупости. А Цезарь не только дружелюбен к ним, но и крайне не желает видеть казнь граждан. Он готов убивать варваров толпами, но не желает видеть убитыми даже своих заклятых врагов».

«Так кто же?»

«Разве тебе не интересно узнать, какой предмет не обсуждался?» — спросил Саллюстий.

Моё терпение быстро таяло, но он был прав. В тот день я был слишком медлителен. «Ладно. Он обсуждал атаку на «Метелли»?»

«Ни слова об этом не сказал. На самом деле, он прямо намекнул, что ваша семья будет одной из многих великих, которые будут его твёрдо поддерживать. В конце концов, он предлагал возвращение вечно популярного Золотого века, когда Римом правили лучшие люди, когда настоящие аристократы черпали своё скромное богатство из плодородной земли Италии, когда простолюдины знали своё место, а подлые торговцы не щеголяли своими грязными деньгами перед более богатыми».

«Кто-нибудь действительно верит, что такое время когда-либо было?» — спросил я. «Ну, полагаю, Катон верит. Вы же не думаете… Нет, даже Катон не настолько сумасшедший, и он чуть не дал Фульвию пощёчину, когда тот набросился на меня. Так что же вызвало эту перемену?»

«Полагаю, Фульвий сменил покровителей, — сказал Саллюстий. — Никого из этой толпы, жаждущей твоей крови, не было, когда я был у него дома. Похоже, это в основном старые Клодианцы, совсем не из тех, кто хотел бы восстановления прежней аристократии, как бы они ни презирали банкиров и ростовщиков».

«Ладно», — сказал я, разводя руками. «Что вы мне говорите? Я совершенно запутался, и у меня мало времени. Завтра меня судят, и мне очень хотелось бы доказать свою невиновность в убийстве».

«Это мальчик, Деций».

«Этому ребёнку всего двенадцать лет! Умение произнести грамотную траурную речь ещё не делает его участником серьёзных политических интриг!»

«Так кто же за ним стоит?» — спросил Саллюстий с неизменной вкрадчивостью. «Знаете изречение Цицерона: a cui bono? Кому выгода? Кто за него? Кто выиграет, если он станет наследником Цезаря? Кто бы совершенно не хотел, чтобы глупый план Фульвия воплотился в жизнь? Если предположить, как и мы оба, что Клавдии Марцеллы финансировали его и подтолкнули к этому, чтобы подорвать Цезаря, кто мог знать, что происходило в этом доме?»

Несколько вещей встали на свои места. «Октавия».

Он кивнул. «Сестра мальчика и жена Гая Клавдия Марцелла. Кто был их отцом?»

«Старший Гай Октавий».

«А что мы о нем знаем?»

«Несколько лет назад он был претором, — сказал я, припоминая. — Кажется, он был первым в своей семье, кто достиг преторской должности. Он достойно управлял Македонией, своей пропреторской провинцией. Никто не обвинял его в коррупции».

«Да, судя по всему, он был хорошим и порядочным человеком. Знаете ли вы, кто были его предки?»

«Моя жена отлично следит за такими вещами», — сказал я. «А я — нет».

Семья родом из Велитр, что в стране вольсков. Его отец был банкиром в этом городе. Он женил сына на Атии, дочери сестры Цезаря, которая была женой Атия Бальба, другого банкира из Велитр. Бальб оказал Цезарю большую помощь в его бедные годы. Таким образом, вероятный наследник Цезаря и его сестры – внуки банкиров с обеих сторон. Подумайте только: нападение на банкиров, нападение на власть Цезаря – всё это не пошло бы на пользу младшему брату Октавии.

«Значит, вы считаете, что она развратила Марка Фульвия, отдалила его от мужа и других Марцеллов? Но как?»

Он хлопнул себя по коленям и поднялся со стула. «Я не говорил, что всё знаю. Я просто говорю, куда вам следует смотреть. Вы же должны быть хороши в таких делах».

Я тоже встал. «Благодарю вас за эту информацию, Саллюстий». Я постарался, чтобы это прозвучало не слишком недовольно. «Это было очень познавательно, и вы получите свою беседу».

«Если выживешь», — весело сказал он.

Мы вышли на улицу и на мгновение остановились в тени большого портика. С восточной стороны портика открывался вид на весь Форум. Там, недалеко от места заседаний комиций, я увидел человека с тюрбаном на голове, забинтованным кровью, окружённого толпой воинственных людей, некоторые из которых были вооружены дубинками и посохами.

«У Курио появились защитники», — заметил я.

Саллюстий благосклонно улыбнулся. «Вы знакомы с историей Писистрата?»

«Я помню только, что он был тираном Афин». Мы спустились по ступеням и повернули к Форуму.

Он был политиком и воином, имевшим определённый вес, но лишь одним из многих. Однажды он появился на агоре, весь в бинтах, и заявил, что на него напали бандиты, нанятые аристократами. Он обратился к народному собранию с просьбой предоставить ему охрану из вооружённых людей, и эта просьба была удовлетворена в порыве антиаристократического пыла. Каким-то образом число телохранителей продолжало расти, пока Писистрат полностью не подчинил себе горожан и в конце концов не стал тираном, которым он пользовался долгие годы.

Саллюстий повернулся ко мне и снова улыбнулся, на этот раз менее благосклонно. «Все здравомыслящие историки считают, что раны, полученные Писистратом, он нанёс себе сам».

«Наш друг Курио никогда бы не сделал ничего столь подлого», — заявил я. И мы вместе от души посмеялись над этим.

Саллюстий ушёл, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями. Я какое-то время ошеломлённо пожимал руки и просил проголосовать, оценивая возможности в свете этих новых доказательств, если это были доказательства, а не просто фантазии Саллюстия, который никогда не гнушался играть в собственные политические игры.

Солнце только-только коснулось крыш на западной стороне Форума, когда ко мне подбежал греческий мальчик-раб.

«Вы сенатор Метелл?» — спросил он с сильным александрийским акцентом.

«Я один из них. Меня зовут Деций Младший».

«Моя госпожа Каллиста посылает тебе это».

Он протянул мне сложенный лист папируса. Я развернул его и увидел одну большую греческую букву: «Дельта». Под ней, маленькими, аккуратными буквами, было написано одно латинское слово: «Готово».

12

Я нашёл их двоих, Юлию и Каллисту, отдыхающими среди множества бумаг и свитков, выглядевших до смешного счастливыми и довольными собой. Они праздновали, распивая вино, которое пили, как ни странно, из фракийских ритонов – странных серебряных рогов с основаниями в форме голов животных или людей. Каллиста лучезарно улыбнулась и протянула мне один. Роговая часть была изящно выдолблена, основание изображало барана, а его завитые рога и густая шерсть были изысканно вылеплены.

«Небольшое отступление от философской простоты», — заметил я. Я сделал глоток и постарался не поморщиться. Это было одно из тех греческих вин со смоляным привкусом, которые мне всегда казались неприятными.

«Их мне подарил фракийский вельможа, который слушал мои лекции в музее, — сказала Каллиста. — Я выношу их только по особым случаям».

«Ну, если это не особый случай, — сказал я, — то я не знаю, что можно считать таковым. Взлом кода — это уникальное достижение».

«Не знаю, когда я получала столько удовольствия от чего-либо», — сказала она с явной искренностью.

«Чему ты научился?» — спросил я.

Джулия взяла небольшую пачку бумаг. «Мы могли бы рассчитывать на большее. Имена заговорщиков не были названы, вероятно, из соображений безопасности, но, вероятно, также и потому, что в них не было необходимости, поскольку в заговоре участвовал лишь узкий круг людей. Кроме того, они не датированы. Опять же, чтобы участники знали, когда они были написаны и получены. Они никогда не предназначались для дальнейшего использования».

«Марк Фульвий намеревался использовать их в будущем», — сказал я.

«Как же так?» — спросила Джулия.

То, что он намеревался использовать их в будущем, я заключаю из того, что он не уничтожил их после прочтения, как это обычно делают с компрометирующими документами. Что касается его мотива, то, поскольку он намеревался стать великим человеком, он мог пожелать использовать их для своих мемуаров, которые, как он надеялся, найдут свою аудиторию. Или, что более вероятно, он мог намереваться использовать их в целях шантажа или как страховку на случай, если другие когда-нибудь восстанут против него, как, как я теперь полагаю, и произошло.

«Я никогда бы не подумала об этом, — призналась Каллиста, — но я нахожу вашу логику безупречной, а ваше понимание различных возможных альтернатив всеобъемлющим. Большинство людей, не обученных философии и логике, формируют единое мнение, обычно основанное на предрассудках или эмоциях, и упрямо его придерживаются».

«Вот что делает моего мужа таким необыкновенным человеком», — сказала моя любящая жена.

«Но он использует свой дар уникальным образом, — сказала Каллиста. — Дайте мне задачу из области математики, природы вселенной, естественной истории или природы красоты, и я применю к её решению все ресурсы пятисотлетней философской мысли, от Гераклита до наших дней. Но перед лицом человеческих страстей, амбиций, жадности, властолюбия, ревности и простой глупости я беспомощен, как ребёнок. Такие вещи не поддаются анализу и философской строгости».

«Это, — сказала ей Джулия, — потому что ты прожила свою жизнь в возвышенном мире разума, где мысль — высшая радость. Деций же, напротив, близко знаком со всеми этими вещами».