За этим подиумом находился широкий мраморный стол, которым пользовались квесторы казначейства и их сотрудники в дни официальных дел. Вокруг него стояли деревянные стулья с плетёными сиденьями. Мы выдвинули два стула и сели одни в тихом полумраке старого храма. Из открытых дверей доносились лишь слабые звуки какой-то деятельности.

Саллюстий поправил тогу, не торопясь устроился поудобнее, сцепил пальцы на своём маленьком, но заметном животике и начал: «Не задумывался ли ты, Деций, как мало стало знатных родов?»

«Это косвенный ответ, даже для тебя. Переходи к сути».

«Потерпите меня. Я историк и смотрю на вещи дальновидно. Как и большинство ваших соотечественников, вы человек прямого действия и обращаете внимание только на то, что находится прямо перед вами в данный момент. Вы мало обращаете внимания на то, что простирается далеко позади, и на то, что лежит впереди».

Я вздохнул. Это займёт какое-то время. «Возможно, я более проницателен, чем ты думаешь, но говори как хочешь».

«Великие старинные патрицианские семьи, Корнелии, Фабии и им подобные, вымирают поколение за поколением. Они бесплодны. Всё больше полагаются на усыновление. Или же бедствуют, потому что патрициям запрещено заниматься торговлей и предпринимательством. Их единственный законный источник дохода – земля, которой уже недостаточно. Государственные должности стоят дорого, как вы прекрасно знаете. Сенат теперь набирает новых членов в основном из богатых всадников », – начал Саллюстий.

«Ты не рассказываешь мне ничего, чего бы я не знал».

Конечно, нет. Все это знают. Просто они не удосуживаются экстраполировать последствия. Рим — республика, Деций, но она далека от демократии. Римские избиратели глубоко консервативны и веками выбирали своих лидеров из крошечной группы семей. «Новых людей», таких как Цицерон, можно не принимать в расчет. Их было слишком мало, чтобы что-то значить.

«Установившийся порядок был неровным, но относительно стабильным. Были и трудности, такие как восстание Гракхов, восстание Сертория, неудавшийся переворот Катилины, но в целом порядок вещей был стабильным. Однако в течение последних трёх поколений этот порядок нарушался сменявшими друг друга военными лидерами: Марием, Суллой, Помпеем, а теперь и Цезарем, которые восстали, чтобы нарушить этот порядок вещей.

Конечно, это наша вина. Мы наделяем наших генералов божественной властью на их театрах военных действий и в их провинциях. А затем ожидаем, что они смиренно вернутся домой и будут вести себя как республиканские государственные деятели. В человеческой природе любить власть, однажды вкусив её, и мало кто вкусил её так глубоко, как Цезарь или Помпей. Люди ненавидят возвращать власть тому, кто её даровал. Они хотят сохранить её на всю жизнь и передать своим сыновьям, как любое другое наследство.

«Марий был выскочкой, умер безумным, а его дети оказались никем. У Суллы поздно родились близнецы. Он был стар и умирал, и он это понимал. Он не мог играть важной роли в воспитании сына, поэтому после многих лет абсолютной власти он неохотно, но благоразумно удалился от дел, став частной жизнью».

«Учитывая склонности Суллы, — сказал я, — удивительно, что он вообще произвел на свет наследников».

Саллюстий отмахнулся от этого нелогичного вывода. «Помпей — ещё один человек безродный. Его отец вышел из нищеты, а сыновья не имеют никакого значения. Он сделал замечательную карьеру, но она закончилась, и у него нет будущего, если бы он только знал об этом».

«Цезарь — человек дня. Его род невероятно древний — вплоть до Энея и богини Венеры, если верить его пропаганде, — но всё же самый древний из всех римских родов, как ни трактуй. Он патриций, один из немногих, кто ещё остался в римской политике. Он пользуется огромной популярностью у простого народа. Он самый поразительно успешный полководец со времён Сципиона Африканского. Теперь он невероятно богат. Сколько лет Гаю Юлию?»

Внезапный вопрос застал меня врасплох. «Думаю, около пятидесяти».

«Именно. Юлию Цезарю пятьдесят лет, и у него нет наследника. Ему осталось – сколько? – десять, может быть, пятнадцать лет жизнерадостности? Он достиг возраста, когда мужчины начинают быстро стареть. Если Кальпурния завтра подарит ему сына – что крайне маловероятно, поскольку она здесь, в Риме, не беременна, а он в Галлии, – он, возможно, доживёт до церемонии посвящения мальчика в мужчины, а может быть, и доведёт его до первой военной трибуны. Он никогда не проживёт достаточно долго, чтобы направить сына на высшие ступени империи».

Я неловко поерзал в своём плетёном кресле. «Какое отношение имеют все эти разговоры о наследниках? Только монархам стоит беспокоиться о передаче власти наследникам».

Саллюстий торжественно кивнул. «Именно. Вероятный наследник Цезаря — в центре ваших проблем».

Я начал всерьёз сомневаться в его здравомыслии. «Ты говоришь о молодом, как его там? Маленьком Кае Октавиусе?»

Он удовлетворённо развёл руками. «Кто же ещё? Ему лет двенадцать, и он к тому же ещё и не по годам развит. Он уже проявил себя как оратор, произнеся надгробную речь своей бабушке. Ты это пропустил, Деций, но могу сказать, что народ это очень хорошо принял. Когда Цезарь вернётся домой в следующем году или ещё через год, он будет держать этого мальчика рядом и научит его всему, что нужно знать о том, как быть Цезарем. Его родной отец умер; отчим — старик, который будет более чем готов к усыновлению».

«Если он станет наследником Цезаря, даже если это произойдет, это не сделает ни его, ни кого-либо другого принцем», — сказал я.

«Ты отстал от жизни, Деций. Именно это и будет означать», – Саллюстий сказал это прямо, без прикрас и привычных инсинуаций. Он сказал это, как историк, добавляющий факт в книгу. «Что такое, в конце концов, князь? Князь – это человек с родословной, подобно скаковой лошади-чемпионке. Родословная Юлиев – самая высокая из всех. Этот род окружен уникальной аурой, которая выделяет его даже среди других патрицианских родов».

Меня убедили, но не убедили. «Древние — вот подходящее слово. Сколько великих Цезарей было на свете? Немногие в последние столетия. Отец Цезаря был первым представителем этой семьи, достигшим консульства за долгое время».

«Но простолюдины никогда не теряли к ним уважения. Именно поэтому они были рады видеть Цезаря Великим Понтификом , когда он был ещё совсем мальчишкой».

«Он пробрался в этот офис с помощью взятки!» — запротестовал я.

«Конечно, но народу это доставляло огромное удовольствие. Им приятно знать, что Юлиан выступает арбитром между ними и богами. И, — Саллюстий наклонился вперёд для большей выразительности, — если они уважают юлианских мужчин, то женщин они просто обожают. Почему так происходит, я не знаю. Должно быть, это какой-то религиозный импульс, который каждый римлянин впитывает с молоком матери. Вас ведь не было в Риме, когда умерла дочь Цезаря, не так ли?»

«Нет, я все еще был в Галлии».

«Ты никогда не видел такого зрелища. Она умерла при родах, как это часто случается с юлианками…» Осознав легкомыслие своих слов, он резко оборвал себя. Саллюстий забыл, что разговаривает с женщиной, вышедшей замуж за юлианку. «Прости меня, Деций, я не…»

Я отмахнулся. «Продолжайте, пожалуйста».

«Очень хорошо. Когда Юлия умерла, Помпею не пришлось притворяться, что он в трауре. Он искренне любил девушку и был убит горем. Но вы не можете себе представить, как отреагировал народ. Я никогда не видел ничего подобного. Они осмелились принести её тело сюда для кремации». Он указал на дверь. «Прямо посреди Форума, где в древности кремировали царей. Её прах поместили в могилу на Марсовом поле, среди героев Рима. Ни одна женщина прежде не удостаивалась таких почестей. Народ не чтил ни Помпея (её мужа), ни Цезаря (её отца). Всё это было только из любви к Юлии. Хотя они едва знали её, она была самой любимой женщиной во всём Риме».

Он снова откинулся назад. «Этот мальчик, этот Октавиус, из этой семьи. Его бабушка была Юлией. Придёт день, когда его происхождение будет иметь значение».

«Прежде чем он получит мою поддержку, ему лучше предложить гораздо больше, чем он может предложить сейчас», — проворчал я, задаваясь вопросом, к чему все это приведет.

«Но будет ли твоя поддержка иметь для него хоть какую-то ценность?» — спросил Саллюстий.

«А? Объяснись».

«Я знаю, Деций, что ты человек без личного тщеславия и что твои амбиции скромны и ограничиваются преторианской должностью».

Это было не совсем так. Я твёрдо намеревался когда-нибудь стать консулом. Мне просто хотелось, чтобы это случилось в год без потрясений, чтобы я мог заниматься рутинными делами, такими как председательство в Сенате и произнесение речей, которые никто не запомнит. Я, конечно же, не обманывал себя, воображая себя великим предводителем легионов. Учитывая крайне ограниченный круг моих амбиций, Саллюстий верно оценил то, что моя семья считала моей политической ленью.

«Тем не менее, — продолжал он, — вы вряд ли можете себе представить время, когда ваше мнение и поддержка не будут иметь веса из-за того, кем вы являетесь: Цецилием Метеллом».

«Само собой разумеется». Я не был так самоуверен, как пытался казаться. У меня были серьёзные опасения за будущее моей семьи, но я не хотел высказывать их в присутствии одного из самых нетактичных людей Рима.

«Постоянные попытки вашей семьи подправить отношения и наладить связи нажили ей множество врагов. Они выдали одну дочь замуж за сына Марка Красса, другую – за сына Помпея, а вас – за племянницу Цезаря, и всё это время они противостояли этим людям в Сенате и народных собраниях. Я понимаю, что они делали всё это, чтобы не нажить могущественных и непримиримых врагов, но время для такой тактики прошло». Саллюстий спросил: «Ты знаком со старой поговоркой о трёх категориях друзей?»

Я процитировал: «Мой друг, друг моего друга, враг моего врага».

«Ошибка вашей семьи в том, что, придерживаясь этого курса, они не стремились ни к чему из этого. Это сделало их врагами для всех ». Я собирался возразить, но он поднял руку. «Пожалуйста, будьте терпеливы. В последние годы вы слишком долго отсутствовали в Риме, и вельможи вашей семьи, похоже, слушают только друг друга.

«Я же, напротив, слушаю всех. Я бываю повсюду в Риме, от самых жалких лупаний и питейных клубов до домов самых влиятельных людей. Я даже посещаю интеллектуальные салоны, подобные салону твоего нового друга Каллисты. И, возможно, тебе это покажется странным, но большую часть времени я слушаю, а не говорю».

«Это трудно себе представить», — признал я.

«Это потому, что ты слишком легко поддаёшься влиянию личностей и внешнего вида», — сказал Саллюстий. «В отличие от старших, ты слишком легко заводишь друзей и врагов, часто по ложным причинам. Сколько? Двадцать лет? Тит Милон был одним из твоих ближайших друзей. Примерно столько же Клодий был твоим заклятым врагом. Почему? Эти двое всегда были всего лишь политическими гангстерами, не имея между собой ни малейшей моральной разницы».

«Но Милон мне нравится , — объяснил я. — Всегда нравился. А вот Клодия я возненавидел с того самого момента, как увидел».

«Вот почему, — сказал он с преувеличенным терпением, — ты такой политический идиот». Саллюстий был не первым, кто это сказал, так что я не обиделся. «Такие люди, как Цезарь и Курион, не позволяют таким мелочным соображениям влиять на ясность их политических целей».

«Я подозреваю, что именно поэтому Сенат никогда не назначит меня диктатором», — сказал я.

«Деций, мне бы очень не хотелось тебя потерять. Помимо того, что ты являешься хорошим кандидатом на пост цезарианца, ты, безусловно, одна из самых интересных и необычных фигур в нашей общественной жизни. Но, боюсь, ты не задержишься среди нас надолго, если не признаешь отчаяния своих сверстников. Все они: твоя семья, Клавдии, оба Марцелла и Пульхри, Корнелианы и Помпей, и остальные – все они люди второго и третьего сорта. И они сражались, плели заговоры и истекали кровью друг с другом! Теперь в лице Цезаря они противостоят человеку первоклассному, и понятия не имеют, что делать. Они так завидуют друг другу, что никогда не придут к единому мнению о политике. У них нет равноценного человека, который мог бы сплотиться вокруг них. В слепой панике они развяжут гражданскую войну, в которой не смогут победить».

«До этого не должно дойти», – сказал я. «Я хорошо знаю Цезаря. Он высокомерен и амбициозен, но не безрассуден. Он не питает большого уважения к Сенату, но уважает его институты. Он не был инициатором этой серии чрезвычайных распоряжений. Марий начал это более полувека назад. Сулла, Помпей и другие в полной мере воспользовались этим; Цезарь просто преуспел в этом. Следуя прецеденту, он строго придерживался Конституции. Я не верю, что он поднимет оружие против Сената. Он не Сулла». Даже когда я это говорил, меня терзали сомнения. Что я, собственно, знал о Цезаре? Что вообще знал кто-либо? «Мне не хочется спорить об этом. Кажется, в последнее время у меня с женой каждый день один и тот же спор».

«Тебе стоит её послушать, — сказал Саллюстий. — Она — цезарь».

«Так что она, может быть, и происходит от богини, но сама она таковой не является, как и ее дядя Гай Юлий... Ты говорил, что побывал везде за те месяцы, что меня не было?»

«Мне было интересно, сколько времени потребуется, чтобы это проникло в твой мозг. Я собирался дать тебе ещё одну хорошую тираду, прежде чем повторять. Я знал, что ты получишь больше удовольствия, если сам во всём разберёшься».

«И привели ли ваши исследования среди римских политических заговорщиков к дому Марка Фульвия?»

«О, да. И это было очень вдохновляющее место для планирования славного будущего Рима, с его патриотическими настенными украшениями, и, я так понимаю, вы там были».

«Да. Вас пригласили или вы просто ворвались, как всегда, в своей неповторимой манере?»

Меня пригласили на ужин вместе с несколькими другими сенаторами и всадниками, занимавшими видное место в собраниях. Кстати, там был и Курион. В то время он всё ещё был среди оптиматов , но, как мне показалось, колебался.