«Рабы! Трусы! Бесхребетные слизняки!» – кричала она. «Как вы можете называть себя римлянами? Они пришли убить человека, который должен был стать вашим трибуном! Они боялись его, потому что знали, что он станет защитником ваших свобод! Они напали на него, и теперь он лежит при смерти, потому что хотел стать вашим защитником! Как вы можете позволять им жить?»

Катон направился к носилкам. Мы с Гермесом стояли снаружи, Асклепиод – внутри. Гладиаторы окружили нас защитным кольцом. Они уступили место сенаторским инсигниям Катона.

«Вот это шоу, а, Деций?» — с отвращением сказал он. «Как раз когда мы почти привели Город в порядок, это должно было случиться».

«Кто-нибудь знает, что происходит?» — спросил я его.

«Только то, что Курион был тяжело ранен. Эта дикарка забралась на Ростру и начала кричать меньше часа назад. Шайка приспешников Цезаря была здесь, на Форуме, и они назначили себя её телохранителями, потому что Цезарь сказал им, что Курион — его человек, и они должны голосовать за него. Теперь она так их возбудила, что они применяют насилие к сенаторам и ликторам, которые пытаются заставить её замолчать. Как нам успокоить эту мерзкую толпу?»

Я огляделся вокруг и быстро соображал. К счастью, быстрое мышление было моей специальностью. «Где консулы?»

«Естественно, нигде не нашли», — сказал Катон.

«Вон там я вижу группу из двенадцати ликторов», — сказал я, указывая на южный конец Ростры. «Они Помпея?» Только консулы и проконсулы имели право на двенадцать ликторов.

«Да, он приехал сюда несколько минут назад».

«Хорошо. Толпа успокоится настолько, что сможет его услышать. Передай ему, чтобы он обратил на меня внимание — пусть пришлёт своих ликторов арестовать меня или что-нибудь в этом роде. Думаю, я смогу их успокоить».

Катон бросился к ликторам. Я надеялся, что Помпей поспешит, потому что Фульвия достигла кульминационного момента своей речи.

«Римляне! Смотрите на меня!» – тут она схватила вырез своего прозрачного чёрного платья и сорвала его вниз. Тонкая ткань разлетелась на куски, оставив её обнажённой до пояса. Крики стихли до тихого бормотания, прерываемого стонами и несколькими тихими свистами. У меня отвисла челюсть, как и у всех остальных. Это было зрелище, ради которого стоило проделать долгий путь. Она начала бить крошечными кулачками по своей отнюдь не крошечной груди.

«Разве ты не знаешь, кто твои враги? Эти жестокие и эгоистичные аристократы убили твоих лучших защитников, братьев Гракхов! Гай Гракх был моим родным дедом!» Как и многие другие хорошие смутьяны, она говорила об аристократах так, словно сама не была одной из них.

«Они убили моего мужа! Милон и его шайка, под защитой друзей в Сенате, убили моего дорогого Клодия, который защищал тебя, как бога! И всё же Милон жив! Его последователи убежали из города, словно наказанные дети, вместо того чтобы быть сброшенными с Тарпейской скалы!» – тут она взмахнула рукой, указывая на выступ на вершине Капитолия, ярко выделяя собственные выступы. «Они ушли живыми, а вы ничего не сделали! И ещё называете себя римлянами!» Её лицо так потемнело, что я ожидал, что она сейчас забьётся в припадке.

«Теперь, – продолжала она, – они убили моего жениха, словно им предстоит сделать меня вдовой дважды! Доколе вы, римляне, будете позволять убивать своих воинов? Сколько времени пройдет, прежде чем вы поймете, кто ваш враг, и сожжете этот продажный город дотла? Разрушьте эту гнилую яму убийства и жадности, распашите землю и засейте ее солью, чтобы здесь больше ничего не росло, как мой прадед поступил с Карфагеном, когда в Риме еще были люди !»

Теперь я понимал, как она уговорила сторонников Клодия использовать Курию для его погребального костра. Я был готов сам поджечь для неё храм. На самом деле, это приёмный сын её прапрадеда так основательно разрушил Карфаген, но она не собиралась упускать возможности для изящной риторической реплики по поводу такой язвительной детали.

Толпа готова была снова разразиться ревом, когда Помпей поднялся по ступеням к северной стороне Ростры, один, без единого ликтора. Солдаты наверху переглянулись, внезапно не зная, что делать. Сбросить рядового сенатора с помоста – одно дело. Напасть на Гнея Помпея Магна – совсем другое. Он остановился наверху и ткнул пальцем в сторону Фульвии.

«Слезай оттуда, бесстыжая, непотребная женщина! Я не потерплю…» Затем он сделал вид, что впервые увидел меня. Его глаза расширились, и возмущённое выражение сменилось гневом. Изменение выражения было резким и очевидным, как нас всех учили в школах риторики. Его обвиняющий палец медленно и неторопливо метнулся в мою сторону. Как он и задумал, все взгляды на Форуме переключились с Фульвии на меня.

«Деций Цецилий Метелл Младший!» — крикнул он, и этот парадный голос эхом разнесся от всех общественных зданий на четверть мили во все стороны. «Что вы имеете в виду, придя сюда с шайкой убийц? Я изгнал все подобные банды из Города и запретил им возвращаться под страхом смерти! Отвечайте, если вам дорога жизнь!» На Форуме воцарилась полная тишина. Даже Фульвия выглядела ошеломлённой, готовой упасть от порыва страсти.

«Подтяните меня, ребята», — тихо сказал я. Двое гладиаторов наклонились, обхватили меня за колени и подняли на плечи с лёгкостью, словно бурдюк с вином. Твёрдо уперевшись ногами в их мускулистые плечи, я сделал риторический жест, столь же широкий, как его собственный, хорошо заметный с самых дальних уголков Форума: одна рука вытянута, другая прижата к груди, пальцы растопырены, словно я сжимал сердце, взволнованное ужасными событиями того момента.

«Проконсул!» – воскликнул я, понизив голос чуть ниже его знаменитого рева. – «До меня дошли слухи, что на моего доброго друга, Скрибония Куриона, напали, и он лежит тяжело раненный! Вне себя от беспокойства, я побежал в лудус Статилия Тавра, чтобы позвать единственного человека, который может спасти нашего дорогого будущего трибуна. В этих носилках, – я изящным жестом указал на небольшую повозку внизу, – находится великий Асклепиод, признанный отсюда и до Александрии лучшим в мире экспертом по ранам, нанесённым оружием! Эти люди – не банда преступников, проконсул. Они – его эскорт, придите сюда, рискуя своим гневом, чтобы ускорить путь великого врача к раненому Куриону. Каждый из них обязан жизнью Асклепиоду, который может исцелить раны, которые другие врачи сочли бы безнадёжными!»

Гладиаторы начали дергать свои туники вверх-вниз и в стороны, демонстрируя всеобщему восхищению ужасные шрамы от многочисленных ран, которые наложил им Асклепиод. Люди стали подходить ближе, чтобы лучше рассмотреть.

«Великолепно, Метелл!» — воскликнул Помпей. «Я прощаю им вторжение, но лишь для того, чтобы они ушли, как только исполнят свой долг.

Граждане! Он широко раскинул руки. «Не стойте на пути великого врача! Он должен немедленно бежать к Куриону!»

Толпа неуверенно заметалась. Большинство понятия не имело, куда везти носилки, поэтому не могло увернуться. На данный момент их внимание было отвлечено от Фульвии.

«Отпусти меня», — приказал я.

Катон поспешил обратно. «Этот негодяй в доме Фульвии. Скорее всего, на него нападут».

Я наклонился к носилкам. «Там жил Клодий. Ты же знаешь, как туда добраться?»

«Весь Рим знает это выступление», — заверил он меня. «Это было очень приятно, и если я смогу быть полезен, трибун следующего года будет мне обязан». С этими словами его подняли наверх и унесли.

Я бросился вверх по лестнице. Солдат, которого я немного знал по Галльской войне, узнал меня и отступил в сторону. «Добрый день, капитан. Мы не дали никому беспокоить даму, потому что думали, что Цезарь этого от нас хочет. Он велел поддержать Куриона».

«Сомневаюсь, что он имел это в виду, но, похоже, ничего страшного не произошло. А вы, мужчины, возвращайтесь к своим кутежам». Я бросился к Фульвии, стянул с себя тогу и накинул её ей на белые плечи. Верхняя часть её тела ритмично дёргалась, словно она рыдала, но рыданий не было. Тогда я понял, почему она молчала, пока мы с Помпеем отвлекали толпу: едва она перестала кричать, как у неё началась судорожная икота.

Я похлопал её по спине, выводя из Ростры. Через некоторое время икота утихла, и она смогла говорить.

«Они ждали его у моего дома. У моего дома , Деций!» Как будто она была бы менее оскорблена, если бы они выбрали какую-нибудь другую улицу.

«Потому что они знали, что его там найдут. Насколько серьёзно он пострадал?»

Я оставил его слабым и истекающим кровью. Знаю, ты считаешь меня бессердечным за то, что я оставил его там и приехал сюда, но с ним мой личный врач. Тебе не нужно было брать с собой свой греческий. Хотя это было очень мило с твоей стороны.

«Это самое меньшее, что я мог сделать».

«Это было просто слишком! » — продолжала она, переводя дыхание, пока я вёл её вниз по ступеням, обнимая за плечи. «То есть, сначала дедушка и двоюродный дедушка Тиберий, потом Клодий, теперь Курион! Неужели они решили оставить меня совсем безутешной?» От меня не ускользнуло, что она не включила своего покойного брата в число тех, по кому скорбела.

«Фульвия, — успокаивающе сказал я, — ты высокородная римская дама, и ты должна научиться принимать тот факт, что в течение твоей жизни около половины твоих мужчин умрут насильственной смертью».

Я огляделся, и увиденное меня не слишком обнадежило. Повсюду были сенаторы, многие из которых указывали пальцем и гневно смотрели на Фульвию. Но ещё большее их число хмуро смотрело на солдат, и слова, которые я подслушал, были неприятны. Они не скоро забудут, как легионеры Цезаря проявили такую дерзость и неуважение к сенаторам и жестоко с ними обошлись.

Что касается солдат, то эти суровые, израненные в боях воины, казалось, ничуть не смутились враждебностью сенаторов. Казалось, они уже наслаждались небольшой стычкой и теперь снова наслаждались восхищением народа. Плебеи и несколько сенаторов, поддерживавших Цезаря, почтительно приветствовали Фульвию. Это был бравадный поступок. После этого предстоящие выборы, несомненно, не обещали ничего выдающегося.

«Ты была со мной не совсем откровенна, Фульвия, — упрекнула я её. — Ты сказала, что у тебя нет дара публичных выступлений».

«Это не от воспитания или склонности, — сказала она. — Просто иногда я так злюсь! Это не риторические изыски, это страсть».

«Что ж, мы все обречены, если ты когда-нибудь сделаешь это своей профессией». Я видел, как кто-то приближается к нам, словно грозовая туча. «О-о, вот и Помпей. Дай мне с ним поговорить, а ты скромно опусти глаза и закрой рот».

«Почему? Ты думаешь, мне стоит его бояться?»

Помпей коротко кивнул мне. «Это было превосходно сделано, Метелл. Мы склонны забывать, насколько это опасно, когда в Городе в это время года столько народу». Он повернул своё хмурое лицо к Фульвии. «Что касается тебя, бесстыдная молодая женщина, тебе очень повезло, что я решил не арестовывать тебя за создание публичного скандала. Жаль, что ты вдова, ведь по праву твой отец или муж должен высечь тебя, как мятежную рабыню. А так мне следовало бы…»

Она подняла своё заплаканное, покрытое пятнами лицо и бесстрашно посмотрела ему в глаза. «Да пошёл ты к чёрту, напыщенный, зазнавшийся болван! И по какому праву ты вообще обращаешься ко мне хоть словом? В Италии у тебя нет империя, только в Испании. Ликторы тебе разрешены только из вежливости. Все остальные в Риме привыкли вздрагивать, когда говорит Помпей, а я – нет! А теперь отойди в сторону и не попадайся мне на глаза, иначе я натравлю на тебя своих рабов». Как будто они у неё были.

Помпей выглядел так, будто ему на голову уронили наковальню. Все, кто слышал, ахнули, возмущённые и обрадованные. Когда к нему вернулся голос, Помпей обратился ко мне.

«Метелл, отведи эту женщину домой и закуй её в цепи. Республика не в безопасности, пока она разгуливает на свободе». Он резко развернулся и пошёл прочь, его спина буквально дрожала от ярости. Люди шарахались прочь, словно у них под ногами раскалённые угли.

«Ты не очень-то прислушиваешься к советам, Фульвия?» — спросил я.

— Никогда. Проводи меня домой, Деций.

Я, как почтительный камердинер, повиновался ей. Гермес присоединился к нам, широко улыбаясь. Такие дни выпадали нечасто. И я размышлял над этой новой стороной Фульвии. Я знал её, пусть и поверхностно, уже много лет, но лишь как представительницу почти скандального светского круга, возглавляемого Клодием и Клодией. Эта бесстрашная, решительная женщина, которую невозможно было запугать или запугать, была для меня в новинку.

Пересекая Форум с запада на восток, направляясь к Палатину и её дому, мы обзавелись эскортом из горожан, среди которых было несколько солдат Цезаря. Мне этого меньше всего хотелось, но это было неизбежно. Римляне ценили такой способ выразить свою поддержку тому, кого они уважали, и великий человек порой чувствовал себя неловко перед самозваным эскортом из тысяч человек. К тому времени, как мы достигли Викторианского спуска, в нашем кортеже было несколько сотен человек, и, казалось, никто не считал странным, что я, заклятый враг Клодия, провожаю его вдову домой.

У двери Фульвия любезно поблагодарила их, притворившись хрипловатой, чтобы избежать долгой речи. Затем она вошла в дом, а за ней последовали Гермес и я. Как только дверь за нами закрылась, она повернулась и сняла с меня тогу.

«Вот, Деций, и я благодарю тебя за заём».

Я взял его из её рук и вместе с Гермесом таращил глаза, пока она ходила по атриуму, сзывая своих рабов. Мы видели лишь то, что только что видел весь Рим, но почему-то в этой уединённой обстановке это казалось гораздо более интимным. Рабы, испуганные и изумлённые, оттащили её в глубь дома, пока она звала свою гардеробщицу, косметолога и парикмахера.

«Ну», сказал Гермес, «нам нечасто удается увидеть что-то подобное».

«Хорошо, что у нас нет сердца, — сказал я ему. — Моё и так на грани апоплексического удара. Ну, где же Курион? Мне нужно перекинуться с ним парой слов».