«Я полагаю, что его обвинение содержало нечто большее, чем просто много шума и шума?»

«Он говорит, что у него есть несколько свидетелей, которые его подтвердят».

«Киприяне? Его поднимут на смех в Риме, если он потащит стаю полугреческих полукровок перед римским судом».

«Он утверждает, что римские граждане готовы поклясться перед богами, каким плохим мальчиком ты был».

«Чёрт!» — во время своего пребывания на Кипре я оскорбил немало римлян. Большинство из них были бизнесменами и финансистами, наживавшимися на пиратстве. «Кто этот человек и откуда он?» Я подозревал, что Саллюстий знает, и он меня не разочаровал.

«Он из Бай, последние несколько месяцев живёт в Риме, налаживает связи и изучает политику у высокопоставленных друзей. Не сомневаюсь, что он получил квалифицированные советы о том, как действовать».

«Последние несколько лет я провёл так много времени вдали от Рима, что сложно за всеми уследить. Байи, говоришь?» Я попытался найти хоть какую-то связь. И тут меня осенило. «Этот человек — зять Клодия?»

Он усмехнулся своей мерзкой ухмылкой. «Он брат Фульвии».

У Фульвии, вдовы моего старого врага, была, пожалуй, самая худшая репутация из всех женщин в Риме.

«Но после смерти Клодия она связалась с Марком Антонием, а он не питает ко мне зла. Это бессмыслица».

«Ты всего лишь удобная мишень, Деций. Ты только что вернулся из-за моря, с небольшой славой и кучей денег, и баллотируешься в преторы. Почему ты думаешь, что это личное?»

«Вы, наверное, правы. Я просто разберусь с ним, как обычно». Поскольку действующего мирового судью нельзя привлечь к ответственности, лучшей тактикой было бы затянуть до выборов. К тому времени, как я уйду в отставку, эта зараза найдёт себе кого-нибудь другого, кого можно будет донимать.

«Как и большинство амбициозных людей, — сказал Саллюстий, — он беден. Возможно, он согласится на взятку, чтобы снять обвинения. Хотите, я его прощупаю?» Как это похоже на Саллюстия. Если бы я проявил симпатию к его сестре, он бы предложил стать моим сутенёром.

«Нет, я избегу неприятностей, если смогу, но я отказываюсь откупаться от обвинения, в котором я невиновен».

«Не понимаю, почему бы и нет. Невиновность редко освобождает человека от ответственности за ложное обвинение. Обычно ответный удар — лучший выход. Только не говори мне, что ты уже потратил все свои деньги?»

«Спасибо за новости и совет, Саллюстий. Я разберусь с этим по-своему».

Я огляделся, пока не заметил Гермеса возле алтаря Вулкана, который зазывал меня к небольшой группе избирателей. Одно из правил гласило, что кандидат не может лично агитировать за голоса избирателей. Вместо этого это делали наши клиенты и вольноотпущенники. Я поймал его взгляд и поманил.

«Ты же не хочешь выпить?» — спросил он, подходя ко мне. «День будет долгим». Эта дерзость была следствием его многолетнего рабства. К тому же, он слишком хорошо меня знал.

«Сейчас затянется, негодяй. Иди и позови моего отца, всех остальных мужчин из семьи, которые могут быть рядом, и моих высокопоставленных сторонников. Будут проблемы».

Он ухмыльнулся. «Нападение?» Гермес был заядлым драчуном.

«Не то, что вам нравится. Политическое наступление с неожиданной стороны».

«О», — сказал он, погрустнев. «Я их найду».

Мой разум кипел, даже когда я улыбался и пожимал руки доброжелателям. Насколько серьёзна поддержка этого человека? Как я смогу противостоять его обвинениям? Какую поддержку я смогу получить? Как долго я смогу тянуть? Мне нужна была юридическая консультация. Для этого я бы автоматически обратился к Цицерону, но в тот год между нами лежало море.

Отец, хромая, шёл ко мне, с лицом, мрачным, как грозовая туча. С ним были Гортензий Гортал, Метелл Сципион, Кретик и даже Катон. Как бы я ни не любил Катона, я был готов принять любую поддержку.

«Мы уже слышали», — сказал отец, прежде чем я успел что-либо сказать. «Как такой мерзавец, как Марк Фульвий, мог всё это устроить, не оставив нас в покое?»

«Потому что мы, без сомнения, вообще не обратили на него внимания», — прогремел Хорталус.

«Чей это был суд?» — спросил я.

— Ювенций, — сказал Катон. Он имел в виду Марка Ювентия Латеренсиса, некогда близкого друга Клодия.

«Замечательно», — сказал я. «Даже мёртвый Клодий может доставить мне неприятности».

«Время на вашей стороне», — сказал Катон. «В связи с приближающимися выборами суд будет заседать всего четыре дня».

«Если «Ювентус» готов действовать быстро, — заметил я, — то четырёх дней будет вполне достаточно, чтобы привлечь меня к ответственности». Мне не нужно было объяснять, что обвинительный приговор может помешать мне занять место среди кандидатов в день выборов. Даже если бы меня всё равно избрали, я мог бы не вступить в должность в новом году.

«Надо посадить тебя задом наперед на этот курульный стул, прежде чем этот ублюдок потащит тебя в суд», — сказал в высшей степени практичный Кретик.

«Сегодня вечером, — сказал Хорталус, — я выйду за стены и погадаю. Возможно, увижу знак, что суды не смогут собраться в ближайшие дни».

«Ты известен как ближайший друг моего отца, — сказал я. — Тебя осудят перед Сенатом за фальсификацию предсказаний, даже если ты увидишь, как молния поразит орла, парящего в ночи».

«Я возьму с собой Клавдия Марцелла. Никто не станет оспаривать его предсказания». Он имел в виду не Клавдия Марцелла, который был одним из консулов того года, и не Клавдия Марцелла, который должен был стать одним из консулов следующего года, и не Клавдия Марцелла, который был консулом годом позже, а скорее четвёртого Клавдия Марцелла, который был старейшим членом коллегии авгуров и доверял им так, как мы всегда доверяем людям, которые слишком стары, чтобы причинить много вреда.

Я окинул взглядом толпу на Форуме. Пока никаких волнений. Я их, в общем-то, и не ожидал. Грубые обвинения в адрес кандидатов были одним из самых распространённых развлечений на любых выборах. Повсюду бродячие артисты и торговцы, как всегда, отлично зарабатывая, когда избиратели толпами толпились в Сити. Мне бы хотелось посоветоваться с Джулией, чья политическая проницательность превосходила даже мою собственную семью. Но она уехала домой. В любом случае, это был бы неискупимый скандал, если бы меня увидели обсуждающим политику с женой на публике.

«Вот он идёт!» — раздался возбуждённый голос Саллюстия. Он всё ещё стоял неподалёку, с нетерпением ожидая сплетен от метелланцев.

Я проследил за его указующим пальцем и заметил движение в толпе. В море скальпов я уловил движение, направленное в нашу сторону, словно плавник акулы рассекает воду. По мере приближения это движение превратилось в небольшую группу людей, целеустремлённо шагавших в нашу сторону. Их возглавлял высокий светловолосый мужчина с видом воина Форума – того, кто сражается только в судах. В некоторых из стоявших позади него я узнал старых последователей Клодия. Остальные были мне незнакомы.

«Деций Цецилий Метелл!» - крикнул мужчина, подходя к нам.

«Это я», — сказал отец. «Чего ты хочешь?»

На мгновение мужчина растерялся. Он сбился с толку. «Не ты! Я имел в виду твоего сына». Он ткнул в мою сторону тонким пальцем.

«Тогда почему ты сразу не сказал, бледный болван? Пока я не сдохну, он Деций Младший». Наша фракция закричала и захлопала. Люди начали заполнять и без того многолюдную площадь, предчувствуя хорошее представление.

«Он разговаривает с твоим щенком, лысый старый пердун!» — крикнул один из подручных мужчины.

Отец прищурился в сторону мужчины. «Кто это? О, я тебя помню. Я выгнал твою мать из города за распутство и распространение болезней». Конечно, он понятия не имел, кто этот мужчина, но никогда не позволит такой мелочи остановить его.

Я сохранял достойное молчание, что светловолосый мужчина должным образом отметил.

«Неужели ты не можешь говорить, Деций Цецилий Метелл Младший? Я обвиняю тебя во взяточничестве, коррупции, притеснении римских граждан и сговоре с врагами Рима во время твоих морских операций на Кипре!»

«И вы бы…?» — спросил я.

«Я Марк Фульвий». Он выпрямился во весь рост, приняв позу оратора.

У меня отвисла челюсть. «Не тот ли Марк Фульвий? Тот самый Марк Фульвий, который прославился в Байях публичным блудом с козлами? Тот самый Марк Фульвий, который сражался с целой когортой ливийских извращенцев, пока не кончились запасы нефти? Подумать только, Рим удостоился такой знаменитости». Весь Форум смеялся. Лицо мужчины покраснело, но он не сдался. Он собирался что-то крикнуть, когда Катон шагнул вперёд, схватил его за руку и перевернул ладонью вверх.

«Вот рука, которая никогда не держала меча», – сказал он с уничтожающим презрением, и никто не мог излить это презрение более уничтожающе, чем Марк Порций Катон. «Послушай меня, ты, провинциальный ничтожество. Пойди послужи немного в легионах, отличись в бою, прежде чем осмелишься явиться в Рим и обвинить ветерана Галлии и Иберии, уничтожителя пиратов и разоблачителя десятка предателей».

Это несколько преувеличивало мою военную и придворную репутацию, но слова были смертельно серьёзными, и теперь никто не смеялся. Сомневаюсь, что это была привязанность ко мне. Катон презирал людей, приезжавших из других городов, чтобы прославиться в Риме.

«Любой римский гражданин может подать иск против другого в публичном суде, — сказал Фульвий. — Как ты хорошо знаешь, Марк Порций».

Выступил Гортензий Гортал. «Это совершенно верно. У меня сложилось впечатление, что именно это обвинение вы выдвинули сегодня утром в суде по делу о вымогательстве Марка Ювентия Латеренсиса. Почему же вы, Марк Фульвий, повторяете эти обвинения здесь, в древнем и священном месте сбора комиций, тем самым нарушая важные обсуждения граждан Рима, участвующих в самом почитаемом из наших республиканских институтов – выборе кандидатов на высшие должности?»

Эта речь звучала бы в моих устах неестественно и неловко, но слушать Хортала всегда было радостно. Звучные гласные его старомодной латыни лились в толпу, словно мёд.

Фульвий вырвал руку у Катона. «Я говорю смело, потому что хочу, чтобы Рим знал, что тот, кто требует от граждан даровать ему империй, – гнусный преступник. Этот человек, – он снова протянул к моему лицу свой тощий палец с чуть грязным ногтем, на этот раз дрожа от плохо сдерживаемого гнева, – завладел важнейшими морскими запасами, общественным имуществом, гражданами! И продал всё это ради собственной выгоды! Он поручил своим рабам врываться в дома честных римских граждан, избивать и пытать их, пока они не выкупали свою жизнь золотом! Он брал огромные взятки с иностранных купцов, которые вели торговлю с теми самыми пиратами, которых он был послан преследовать. Вот кто хочет председательствовать в суде, который будет судить римских граждан. Вот кто готов управлять пропреторской провинцией и командовать легионами, без сомнения, чтобы грабить наших провинциалов и предавать наших союзников!»

«Разве там не было чего-то о сговоре с врагами Рима?» — спросил я.

«Помимо всего этого», сказал он, почти не переводя дыхания, «он водил дружбу с печально известной распутницей принцессой Клеопатрой, дочерью выродка Птолемея Флейтиста, этого отвратительного тирана Египта».

В то время ни один римлянин из тысячи не слышал о Клеопатре, которой едва исполнилось семнадцать. Но её отец, Птолемей, был предметом всемирного посмешища.

«Царь Птолемей, — сказал Метелл Сципион, — признан римским сенатом законным царём Египта и удостоен статуса друга и союзника римского народа. Вы не только выдвигаете легкомысленные обвинения против безупречного слуги сената и народа, но и клевещете на дочь союзного государя. Я намерен привлечь вас за это к суду».

«Всем известно, что старый Птолемей подкупил половину Сената, чтобы получить этот титул!» — кричал один из подхалимов Фульвия. Это было чистой правдой, но не по делу.

Я поднял руку, призывая к тишине, и через несколько секунд шум утих. «Марк Фульвий, вы выдвигаете против меня серьёзные обвинения, и ваши клеветнические заявления ничего не стоят. Приведите свидетелей».

«Вы увидите их в суде».

«Тогда чего ты мне тут ворчишь?» Конечно, я прекрасно это знал. Этот человек был никому не известен, никем. Он хотел, чтобы весь Рим знал его имя, и к ночи это непременно произойдёт.

«Я здесь, — торжественно объявил Фульвий, — чтобы пригласить всех граждан Рима стать свидетелями моего преследования могущественного Цецилия Метелла, чью отвратительную вину я докажу показаниями оскорбленных римских граждан. Сами боги Рима призовут к его изгнанию!» Это вызвало крики восхищения его красноречием, которым он гордился.

Гортал снова заговорил: «Ты учился риторике у хорошего учителя, Фульвий. Последняя фраза взята из дела Юния Биллиена, когда тот вёл судебное преследование Минуция сто шестьдесят пять лет назад». — Знания Гортала в области права были поистине всеобъемлющими, и сам Цицерон ими восхищался, но он сделал эффектную паузу и добавил многозначительное: «В консульство Павла и Варрона».

Почти неосознанно каждый из присутствующих делал какие-либо жесты, отвращая зло: делал апотропеические знаки руками, выуживая фаллические амулеты или произнося защитные заклинания. Те, кому посчастливилось оказаться рядом с алтарём или статуей бога, целовали руки и прижимали их к священному предмету. Мы всегда так поступаем, когда вспоминаем тот злополучный год, ведь именно в консульство Павла и Варрона Ганнибал встретил величайшую римскую армию из когда-либо собранных и уничтожил её при Каннах.

В этот момент двое ликторов, с поднятыми на плечи фасциями, протиснулись сквозь толпу и остановились передо мной.

«Деций Цецилий Метелл Младший, — сказал один из них, — вас вызывают на суд претора Марка Ювентия Латеренсиса завтра на рассвете». Они выглядели несколько смущёнными, исполняя эту обыденную обязанность. Если бы меня избрали претором, их могли бы приставить ко мне, и они боялись, что я вспомню о них с неудовольствием.