1
Рим в пору выборов! Может ли быть что-то приятнее? Может ли место быть прекраснее? Может ли какое-либо занятие быть приятнее? Уж точно не для меня, и не в тот год. Я только что вернулся с Кипра после успешной, довольно славной и не слишком кровопролитной кампании по подавлению недавней вспышки пиратства. Я нашёл их базу, уничтожил их флот и, что самое главное, захватил значительную часть их добычи. Я вернул пленников домой и вернул часть добычи тем, у кого она была украдена.
К счастью для меня, большую часть добычи невозможно было отследить, так что она принадлежала мне. Часть я разделил со своими людьми, сделал щедрое пожертвование в казну, а на оставшиеся деньги погасил свои значительные долги. Теперь я достиг положенного возраста и накопил необходимый военный опыт, чтобы претендовать на должность претора. Возможно, самое лучшее заключалось в том, что я был Цецилией Метеллой, и мужчины моей семьи ожидали автоматического избрания на высшие должности по праву рождения.
В довершение всего, погода была чудесной. Казалось, все боги Рима были на моей стороне. Как обычно, боги собирались сыграть со мной одну из своих гнусных шуток.
В то утро, когда всё началось, я был в портике Метелла на Марсовом поле, напротив цирка Фламиния, и присутствовал на церемонии освящения моего памятника. Этот портик , красивый прямоугольник колоннад, окружавших прекрасный двор, был возведён моей семьёй для удобства народа и для нашей собственной славы, и мы оплачивали его содержание. Часть моей пиратской добычи позволила купить ему новую крышу. Памятник на Форуме, возможно, был бы более престижным, но к тому времени Форум был уже настолько загромождён памятниками, что ещё один не был бы заметен. К тому же, мой был не очень большим.
Но в те времена Город разрастался за пределы своих старых стен, и некогда пустынное Марсово поле, место сбора и тренировочный плац древних легионов, теперь превратилось в процветающий пригород, полный дорогих предприятий и роскошных домов. И мой памятник был не просто статуей, а морским трофеем: колонной, украшенной бронзовыми таранами захваченных мной кораблей.
На самом деле, у пиратских кораблей были небольшие, невзрачные тараны, поскольку пираты обычно стремились брать корабли на абордаж, а не топить их, и в основном совершали набеги на прибрежные деревни, поэтому их кораблям нужно было иметь возможность быстро причалить и уйти: непростая задача, когда перед тобой торчит большой таран. Поэтому я заказал отливку больших, устрашающего вида таранов, по одному для каждого пиратского корабля. На вершине колонны стояла статуя Нептуна, поднимающего трезубец в знак победы. Немного помпезно для похода против мерзких пиратов, но в тот год вся настоящая военная слава была выиграна Цезарем, поэтому я брал то, что мог.
Я был облачён в свою тогу «кандида» , специально выбеленную валяльной землёй, чтобы объявить о своём выдвижении на пост претора. Это никого не удивило. Мои друзья и клиенты аплодировали, когда трофей был открыт, а жрецы Беллоны и Нептуна совершили церемонию освящения. Они оба были моими родственниками и рады были помочь. Квинт Гортензий Гортал, старый друг моего отца, теперь уже состарившийся и дородный, принял предсказания и своим несравненным голосом объявил их благоприятными.
Там присутствовало множество римских сановников. Помпей пришёл поздравить, как и надоедливый Катон. Мне бы хотелось, чтобы присутствовал Цицерон, но он и его брат были в Сирии, отражая парфянское вторжение. Моя жена Юлия и многие её родственники присутствовали, составив, пожалуй, слишком большой контингент сторонников Цезаря. Слишком многие и так считали меня одним из лакеев Цезаря. Мой хороший друг Тит Милон не смог присутствовать, так как был в изгнании за убийство Клодия и ему оставалось жить недолго, хотя в то время я этого знать не мог.
И всё же утро было чудесным, памятник – прекрасным, а моё будущее – светлым. Наконец-то я займу должность, дающую реальную власть, а не должность с бесконечными обязанностями и обязательствами, требующую огромных затрат. У меня будет империй, и меня будут сопровождать ликторы. Если повезёт, после ухода с должности мне дадут провинцию для управления, где будет мир, где я смогу разбогатеть в относительной безопасности. Большинство политиков хотели, чтобы провинция вела войну, где они могли бы снискать славу и добычу, но я знал, что любая такая должность сделает меня соперником Цезаря и Помпея. Я слишком много знал об обоих, чтобы желать хоть чего-то подобного.
Мой отец, больной и опирающийся на трость, всё же смог присутствовать. Он клялся, что доживёт до моего избрания консулом, но я боялся, что он не доживёт до этого времени. Меня даже удручало, как много его сопровождало кучка старших родственников. Все великие Метеллы умерли или были слишком стары, чтобы играть важную роль в политике. Далматик и Нумидик умерли вместе с поколением моего деда, поколением Мария. Среди потомков моего отца были Метелл Целер, ныне покойный; Кретик, который был там в тот день, но тоже стареющий и очень тучный; Метелл Сципион, понтифик, усыновлённый Цецилием; и Непот, который был ближе ко мне по возрасту, но был человеком Помпея, а Помпей был бы уже неактуален, если бы только его сторонники это осознали. Все они были сторонниками Суллы, а Сулла умер более двадцати пяти лет назад. Метеллы моего поколения были ещё многочисленны, но в политике они были ничтожествами. Я отношу себя к этой категории.
Рядом со мной сидел мой вольноотпущенник Гермес, всё ещё неловко себя чувствуя в своей гражданской тоге – одежде, которую он носил всего несколько месяцев назад. Конечно, официально его звали Деций Цецилий Метелл, но это было для надгробия. Он предпочёл сохранить своё рабское имя, пусть даже и греческое. Что ж, это всё-таки было имя бога, и многие граждане моего поколения носили греческие прозвища, некоторые из которых были весьма непристойными и для которых не существовало латинских эквивалентов.
После церемонии освящения мы все двинулись к Форуму, мимо храмов Аполлона и Беллоны, через Карментальские ворота в старой стене, вокруг основания Капитолия и к северо-западному концу большого места собраний. Там было ещё больше народу, чем обычно, поскольку приближались выборы, и все, кто хоть что-то значил, съезжались из страны. Это была пора партий и политики, интриг, подкупов и принуждения.
В это время большая часть Сената раскололась на две фракции: процезарианцев и антицезарианцев. Цезарь пользовался огромной популярностью у римского плебса и яростно ненавидел значительную часть аристократической фракции. Как обычно, такая поляризация привела к странным сопоставлениям. Люди, которые несколько лет назад питали величайшее презрение к Помпею, теперь искали его расположения как единственного реального соперника Цезаря. Их политика была недальновидной, но отчаявшиеся люди хватаются за всё, что обещает отсрочку от того, чего они боятся. Я старался держаться подальше от всех подобных фракций, но мои семейные связи мешали. Один из консулов того года, Марк Клавдий Марцелл, был одним из самых ярых антицезарианцев и не присутствовал на моей скромной церемонии открытия. Другой консул, Сульпиций Руф, нарочито поздравил меня. Такие были времена.
Совершив обычный круг встреч и приветствий, мы неторопливо двинулись к подножию Капитолия, к старому месту заседаний комиций, где все кандидаты года обычно собирались, стояли, прихорашивались и, как правило, заявляли о своей готовности служить Сенату и народу. Сюда заходили наши друзья и доброжелатели, брал нас за руки и громко трубили всем, кто был готов слушать, какие мы все замечательные ребята. Это был один из наших менее достойных обычаев и постоянный источник удивления для иностранцев, но мы всегда так делали, и это было достаточным поводом продолжать.
Как кандидат на должность с полномочиями, моим первым делом было поприветствовать кандидатов, которых я поддерживал на младшие должности, чтобы пожать каждому руку и рассказать, какой он замечательный человек.
Первым, кто получил мою руку, был Луций Антоний, баллотировавшийся в квесторы в том году. Его сопровождал его брат Гай, который сам был квестором и собирался уйти в отставку в связи с предстоящими выборами. Это были братья знаменитого Марка Антония, служившего вместе с Цезарем в Галлии. Я всегда хорошо ладил с этими братьями – они были скверными людьми, но приятными товарищами.
«Удачи, Луций!» — воскликнул я, хлопнув его по плечу и подняв облако меловой пыли. Всегда возникал соблазн переборщить с мелом, когда баллотировался на пост.
«И тебе, Деций», — сказал младший брат, его взгляд слегка расфокусировался, а голос дрогнул. «Уже налил вина», — подумал я. Типичный Антонианец.
«Полагаю, ты уже заказал тогу с пурпурной каймой», — сказал Кай, имея в виду мою вышеупомянутую уверенность в избрании.
«К счастью, среди вещей, которые я приобрёл на Кипре, оказалась тирийская краска», – сказал я. Нелишне напомнить всем, кто пропустил открытие памятника, о моей последней награде. «Джулия соткала мне новую тогу и сама покрасила кайму. Сейчас она сушится на вешалке. Очень красивое платье, должен заметить». Моя жена присматривала за своими работницами, пока они ткали, и, конечно же, наняла профессионального красильщика для каймы. Эта пурпурная краска – самая дорогая в мире, даже дороже шафрана или шёлка.
«Некоторым везёт больше всех, — сказал Луций. — К тому времени, как наш брат разберётся с Галлией, у нас не останется ни золота, ни вина, ни красивых женщин, которые можно было бы украсть».
«Пройдёт ещё десять лет, прежде чем пиратская добыча станет ещё доступнее», — хмельно сказал Гай. «Если Помпей завоюет Парфию, нам, остальным, ничего не останется».
«Полагаю, Индия будет существовать всегда», — сказал я не слишком серьёзно. У меня не было амбиций завоевателя, поэтому я не отнёсся к проблеме так же серьёзно, как эти два убеждённых вора.
«Слишком далеко, — сказал Гай. — Чтобы добраться туда, нужно идти целый год. А теперь Египет…»
«Забудьте об этом», – сказал я. «Сенат никогда не позволит даже Антонию захватить Египет». Это заявление было чревато великим предзнаменованием, если бы я только знал.
«Да, одно лишь избрание квестором — уже проблема, — сказал Гай. — И, Деций, не беспокойся о Фульвии. Ты знаешь, как обращаться с такими, как он».
«Да, — сказал Луций, — этот человек — ничто. Не позволяй ему отвлекать тебя от выборов».
«Что? Фульвий?» Но они уже отворачивались, чтобы ответить на приветствие очередной партии доброжелателей.
Я ушёл, недоумевая над этим загадочным советом. Какого Фульвия они имели в виду? Мне были известны десять или двенадцать сенаторов с таким именем, и немало всадников . Кто из них имел на меня зуб?
Я занял место среди других кандидатов на преторство. После часа громких приветствий и приветствий ко мне подошёл один из моих самых нелюбимых римлян, Саллюстий Крисп. Годом ранее он был народным трибуном и, занимая эту влиятельную должность, зарекомендовал себя как сторонник Цезаря. После смерти Клодия он пытался занять освободившиеся сандалии. Считая меня человеком Цезаря, он вёл себя так, будто мы были большими друзьями.
Суллюстий возомнил себя историком и двенадцать лет пытался вытянуть из меня всё, что я знал о печально известной истории Катилины. Он был вкрадчивым, подлым негодяем с непомерными амбициями. На самом деле, полагаю, он был типичным римским политиком того времени, не хуже многих других, которых я знал. Я просто не мог не испытывать к нему неприязни.
Одно можно было сказать наверняка: Саллюстий, любящий посплетничать, должен был знать, кем может быть этот Фульвий и какая у него обида.
«Отличный денёк для политиканства, а, Деций Цецилий? Я бы присутствовал на открытии твоего памятника, но провожал брата». Его младший брат, по какой-то причине, которую я так и не узнал, носил фамилию Канини, тоже был квестором того года.
«Куда он направляется?» — спросил я, сердечно помахав рукой группе моих соседей из Субуры, которые пришли поддержать меня и других жителей нашего округа, баллотировавшихся на выборах в том году.
— Сирия, он будет проквестором Бибула.
«Тогда он будет в безопасности. Бибул — человек осторожный. Он старается как можно меньше сражаться, а всё остальное оставляет своим легатам». Бибул постарался прибыть поздно, чтобы взять на себя управление своей провинцией. Молодой Кассий Лонгин, всего лишь проквестор, переживший разгром при Каррах, успешно оттеснял парфян до его прибытия. Юноша заслуживал триумфа; но с небольшими силами, которыми он командовал, он не смог одержать решающей победы, и его сочли слишком юным и низкоранговым для такой чести. Столь скудные похвалы за столь значительные достижения вполне могут объяснить его последующую враждебность к Цезарю, но я забегаю вперёд.
«Так и лучше, — говорил Саллюстий. — Таланты моей семьи лежат в области литературы, а не в военном деле». Я бы ни то, ни другое не сказал, но не стал.
«Некоторое время назад мне сказали игнорировать человека по имени Фульвий. Кто он и почему я должен его игнорировать?»
«Ты не слышал?» — радостно спросил он. Саллюстий любил приносить плохие новости. «Сегодня утром некий Марк Фульвий донес на тебя перед судом по делам о вымогательствах за коррупцию и грабежи на Кипре и в прилегающих водах».
«Что?» — в ответ на мой крик головы повернулись так резко, что по всему Форуму было слышно, как хрустят позвонки.
«Успокойся, Деций», — улыбнулся он. «Этот человек — всего лишь начинающий политик, решивший сделать себе имя. Обычно это делается путём судебного преследования успешного человека за коррупцию. Знаешь, Цицерон именно так и заработал себе репутацию».
«Да, но Веррес действительно разграбил Сицилию с легендарной тщательностью. Я ничего подобного на Кипре не делал!»
«Какая разница?» — спросил он, искренне недоумевая. «Радуйтесь, что вас обвиняют в вымогательстве и грабеже. А ведь могли бы и в совокуплении с весталкой, и представьте, насколько унизительным был бы тогда суд».