«Значит, каждый из них несет частичку смерти, да?» — спросил Непос.

«Представьте себя частью такого заговора», — начал я.

«Никогда!» — сказал отец.

«Потерпите. Я так думаю. Если бы вы сговорились с коллегами убить известного человека, вы бы бросились и перерезали ему горло, это был бы самый простой способ? Нет, потому что вы бы точно знали, что сделают остальные: они отшатнутся с ужасом, будут тыкать в вас пальцем и говорить: «О, посмотрите, что он натворил!» Представьте, как вам будет стыдно. Нет, вы наносите бедняге удар, потом отступаете и следите, чтобы остальные сделали как минимум то же самое. Только после этого кто-то наносит смертельный удар».

Они какое-то время размышляли. Они не привыкли к моим рассуждениям. Наконец, Непос заговорил.

«Я могу представить себе, как люди строят заговор против действительно великого человека, Помпея или Цезаря. Но почему против такого ничтожества, как Марк Фульвий? Он был никем».

«Да», сказал я, «но кем он мог стать ?»

«Деций, — нетерпеливо сказал Сципион, — ты не Сократ, и мы, конечно же, не твои обожаемые ученики. Перестань задавать вопросы и дай нам ответы!»

«Слышу, слышу!» — подхватили двое других. Мне нравилось их так дразнить.

Только сегодня утром, совещаясь с гречанкой, которая работает для меня над кодексом, мы говорили о том, что для нас, римлян, для простого плебса не меньше, чем для патрициев и аристократов, значат фамилии и родословные. Марк Фульвий был шурином Клодия, которого до сих пор оплакивает народ. Он и его сестра Фульвия также являются внуками Гая Гракха. Народ никого не чтит так, как имя Гая и Тиберия Гракха.

«Гракх!» — сказал отец. «Я совсем забыл. Сципион, какая связь?» Сципион, с его патрицианским происхождением, был признанным экспертом. Он мог без запинки перечислять римские генеалогические древа так же, как большинство из нас — генеалогические древа лошадей, запрягаемых в колесницы.

Женой Гая Гракха была Лициния из рода Лициния Красса. Их дочь звали Семпрония, и она вышла замуж за… дайте подумать… Фульвия Флакка. Шлюха Фульвия и мёртвый дурак, должно быть, их дети. Думаю, есть ещё один.

«Маний Фульвий, — сказал я. — Он дуумвир Бай. А теперь скажи мне, кто была мать Гракхов?»

«Корнелия», – сказали они все разом. Это не требовало особого внимания. Корнелия, мать Гракхов, была самой знаменитой римской матерью со времён Реи Сильвии, матери Ромула и Рема. Как и ожидалось, именно Метелл Сципион первым понял, о чём идёт речь.

«Юпитер! Корнелия была дочерью Сципиона Африканского, моего предка!»

«Именно», — подтвердил я. «Зять Марка Фульвия был самым популярным трибуном своего поколения. Его дед был славным героем плебса. Его прабабушка была самой почитаемой женщиной в истории Рима. Его прапрадед был тем человеком, который победил Ганнибала, а затем был лишен всех почестей Катоном Цензором, самым реакционным аристократом из всех, когда-либо живших».

Я откинулся на спинку стула и сделал большой глоток. Мне он был необходим. «Представьте себе: вот я стою перед судом Ювентия. Все присяжные – члены всаднического сословия. Мало кто из членов этого сословия, кроме наших клиентов, относится к нам дружелюбно». Марк Фульвий встаёт, чтобы представиться, и с восторгом перечисляет недавних предков и родственных связей. Что же дальше?» Я посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого. Первым заговорил отец.

«Он встает прямо на место, освобожденное Клодием».

«И, — сказал Непот, — он требует, чтобы его избрали трибуном, хотя он и не был квестором. Это уже было».

Лицо отца, покрытое шрамами, вспыхнуло. «Это продолжалось, а мы не знали?»

«Зачем нам это?» — спросил я его. «Грядёт революция, и она направлена против таких, как мы».

«Вы имеете в виду против римской конституции?» — сказал Сципион.

Нет, против нескольких укоренившихся семей, которые слишком долго были у власти. Кто был у власти в Риме последние тридцать лет? Такие люди, как Помпей и Красс, Гортензий Гортал, Лукулл, такие семьи, как Клавдия Марцелла и, конечно же, Цецилия Метелла. Все они были сторонниками Суллы. Старый диктатор убил всех своих и их врагов, предоставив им возможность управлять Республикой так, как они считали нужным, в рамках его новой конституции.

«Люди устали от них – устали от нас , я бы сказал. Цезарь приобрёл власть среди популяров , отождествляя себя со своим дядей по браку, Марием, заклятым врагом Суллы. Стоит ли удивляться, что другой человек попытался сделать то же самое, подчёркивая своё происхождение от Гракхов и Африканского?»

Отец удивил меня тем, что на этот раз не стал ругать меня за столь нелояльные мысли. Он немного поразмыслил, а затем сказал: «Думаю, мой сын прав. Каким-то псевдогреческим логическим путём он нашёл основу этой угрозы. Но мы до сих пор не знаем, кто убил этого Марка Фульвия и почему. У нас было больше всего причин, и мы знаем, что мы этого не делали». Он сердито посмотрел на остальных. «Мы ведь этого не делали , правда?»

Непот и Сципион решительно отрицали свою причастность. «Посмотрим правде в глаза, — сказал Непот, — никто из нас не был настолько умен, чтобы даже заметить угрозу. У нас не было причин убивать его, пока Деций не объяснил всё, а теперь он уже мёртв. Но какое отношение ко всему этому имеет Гай Клавдий Марцелл? Как ты только что сказал, Деций, Клавдии Марцеллы — старые сулланцы, и они яростно против Цезаря. Зачем оказывать покровительство этому мнимому «человеку из народа»?»

«Возможно, — сказал Сципион, — Марцеллы хотели создать соперника Цезарю. Фульвий мог лишить Цезаря поддержки народа, необходимой ему для реализации его амбиций. Клодий был ручным псом Цезаря. Фульвий бы им не стал».

«Очень проницательно», — признал я. «Вполне возможно, что это отчасти имело значение. Но это всё равно не объясняет, кто его убил».

Мы размышляли над этим некоторое время, пока не решили, что не придем ни к какому выводу сегодня вечером.

У двери отец повернулся ко мне и сказал: «Только ты мог использовать расследование как предлог для дегустации вин, да ещё и заставить это сработать». Я почти мог поклясться, что видел его улыбку.

Джулия присоединилась ко мне, как только они ушли.

«Я полагаю, вы подслушивали», — сказал я.

«Естественно. Всё начинает проясняться. Может быть, мы успеем всё остальное до суда».

«У нас не хватает источников для расследования», — пожаловался я.

«Они повсюду вокруг нас».

"Что ты имеешь в виду?"

«Насколько ты устал? Готовишься к новой экспедиции сегодня вечером?»

«Куда мы идём?» Обычно Джулия была категорически против любых ночных прогулок. Рим был опасным городом, а моя репутация была вполне заслуженной.

«Недалеко. Соседи не спят всю ночь, вино льётся рекой, а это Субура. Какое лучшее время и место, чтобы узнать городские сплетни?»

Хоть я и устал, эта перспектива придала мне сил. «Великолепная идея! Ты забирай свою девушку, я найду Гермеса, и мы пойдём прощупаем почву».

Я бросился в свой кабинет, крича Гермесу. Он присоединился ко мне, и я открыл коробку на столе, достал цест и кинжал и спрятал их под туникой. Не было смысла рисковать. Гермес помог мне надеть старую, потрёпанную тогу, которую я носил для ночных прогулок, и я был готов к выходу.

Юлия ждала у двери, её голова была уже прилично прикрыта паллой , в сопровождении Киприи, её служанки. Мы вышли на шумные улицы Субуры.

Праздничная атмосфера не была столь экстремальной, как на таких грандиозных праздниках, как Сатурналии или Флоралии. В эти дни никто не был трезв и здоров в столь поздний час. Атмосфера скорее напоминала деревенскую ярмарку, с большим количеством веселья, но без тотальной распущенности, свойственной разрешенным государством оргиям.

Мы получили обычные приветствия от наших соседей, и мы приветствовали и хвалили солдат из дистрикта, которые приезжали к ним домой, некоторые из них впервые за много лет. Однако их было удручающе мало. Молодые горожане теперь редко служили в легионах. Легионы всё больше зависели от италийских муниципий – сельских общин, где жизнь была настолько скучной, что солдатская казалась привлекательной. В Риме было слишком много дел. Жизнь в великом городе была лёгкой и захватывающей. Я не мог их винить. Мне тоже не хотелось покидать Рим.

Бесчисленные мужские клубы и похоронные общества округа были открыты, освещены свечами и лампами. На каждом углу поднимался ароматный дым от угольных жаровен, где торговцы подавали подогретое вино и жареные сосиски. В Субуре не было крупных храмов, но было много небольших. Перед их алтарями разжигали костры, чтобы боги округа могли разделить с ними празднество.

Первой нашей остановкой в тот вечер стала гостиница под названием «Горгона». Ею владели Страбон и его жена-вольноотпущенница Люция. Там были конюшни, где я иногда держал лошадей, и в этот вечер двор, обрамлённый конюшнями и главным зданием, был заставлен столами, чтобы вместить толпу.

Мы нашли места за столом, за которым сидели соседи, и нас шумно встретили. Страбон и Люсия лично подошли, чтобы наполнить наши чашки.

«Добро пожаловать, сенатор, миледи!» — воскликнул Страбон. «Это даже лучше, чем обычный предвыборный сезон, не правда ли?»

«По крайней мере, для нас», — вмешалась Люсия. «Жаль, что Фульвий так хлопочет». Казалось, её не слишком огорчило моё затруднительное положение. Особенно учитывая, сколько дел творилось в её гостинице в ту ночь.

«Не обращай на это внимания, — посоветовал мне Страбон. — Всё это пройдёт через несколько дней».

«Через несколько дней выборы закончатся, и я не смогу избраться, пока на мне висит эта проблема».

«Я об этом не думал», — признался он.

«Это всё дело рук Виа Сакранс, — заявила Люсия. — С тех пор, как они потеряли Клодия, они только и ждут, чтобы нам насолить. Они знают, что ты наш любимый сенатор».

Жители Виа Священной и Субурской дорог, хотя и являются собратьями-римлянами, относятся друг к другу так же, как раньше спартанцы и афиняне. Соперничество обычно было добродушным: взаимные крики в цирке, где Субурские дороги поддерживали Зелёных, а жители Виа Священной – Синих, и ежегодные бои за голову Октябрьского коня. Но иногда это перерастало в небольшую гражданскую войну, в которой в течение нескольких дней в уличных стычках погибало множество людей.

«Кто-нибудь знает что-нибудь об этом Фульвии?» — спросила Юлия всех присутствующих за столом. Стол был длинный, и за ним сидели довольно репрезентативные представители округи: лавочники, бездельники, вор, еврейский торговец мрамором, один-два ремесленника и даже ещё один сенатор.

Последним был Спурий Гавий Альбин, выходец из совершенно непримечательной субуранской семьи. В каждом поколении им удавалось избрать одного сына квестором, а затем и сенатором. С тех пор он никогда не занимал более высокую должность, но членство в Сенате было пожизненным, за исключением изгнания цензорами. Таким образом, Гавии сохраняли свой статус сенаторской семьи. Подавляющее большинство сенаторов того времени были именно такими людьми. Лишь небольшая группа сенаторских семей когда-либо занимала преторскую должность, а ещё меньшая группа, включая мою собственную, была консулами.

«Ходят слухи, — сказал владелец магазина, — что его выдвинули на выборы трибуна в следующем году».

«Откуда произошло это слово?» — спросила Джулия.

Мужчина выглядел озадаченным. «Не знаю. Это просто где-то рядом. Фульвий собирался прославиться, сразившись с Метеллами».

«Я слышал», сказал вор, «что он задумал сделать жизнь Помпея невыносимой».

«Помпей?» — спросил я. «Этот негодяй не был лишен амбиций».

«Насколько я слышал», — продолжал вор, — «он решил, что в нем течет лучшая кровь, чем в Помпее».

«Я немного знал его отца», — сказал торговец мрамором. «Я езжу в Байи два-три раза в год по делам». Он был полностью эллинизированным евреем, то есть его одежда, волосы, борода и украшения были греческими, и он говорил на этом языке с изысканной беглостью. Он носил имя Филипп. Полагаю, он сам выбрал это имя, и оно было удачным, поскольку это было одно из немногих римских имён греческого происхождения.

«Его звали Фульвий Флакк, не так ли?» — спросил я.

«Публий Фульвий Флакк Бамбалио, — сказал Филипп, описывая всё подробно. — Он и его партнёр подарили городу Байи прекрасный храм Нептуна. Я отделал его внутри и снаружи прекрасным мрамором цвета морской волны».

«Его партнером был Секст Манилий?» — спросил я.

«Нет. Это был Гай Октавий, тот, который был претором несколько лет назад».

Я чуть не опрокинул чашку, но вовремя её спас. «Октавий? Я понятия не имел, что у него есть владения в Байях!»

«О да!» — сказал сенатор Гавий. «Октавий исполнял обязанности дуумвира один год из трёх. Он был одним из главных благотворителей города». Он добавил с довольной улыбкой: «Я часто хожу в Байи».

Наверное, потому, что ты никогда ничего не делаешь для государства, подумал я. Я мог бы сказать что-то нескромное, но тут вмешалась Джулия.

«Мы слышали, что Фульвий Флакк и Секст Манилий — близкие друзья».

«Так и есть», — сказал Гавий. «Манилий — ещё один из постоянных дуумвиров Бай. Там есть небольшая группа семей, которые по очереди занимают высшие должности». Он наполнил чашу и ухмыльнулся мне. «Точно как здесь».

«Манилий? — спросил медеплавильщик по имени Глабрион. — Он имеет какое-либо отношение к молодому трибуну?»

«Смотрите!» — радостно воскликнула Джулия, наступив мне на ногу. «Вот герой, которого мы знаем с войны!» Время было выбрано удачно. Даже не подвергаясь нападению, я понимал, что нам не хочется раскрывать этот гордиев узел интриг перед соседями.

Во двор вошла семья моих клиентов. Их возглавлял старый Бурр, ветеран моего легиона в Испании. Увенчанный лавровым венком, в военной тунике и с поясом, стоял его сын Луций, которого я в последний раз видел в Галлии пару лет назад. Он положил руку на плечо племянника, носившего один из галльских торквей, которые теперь можно было увидеть повсюду. Его мать была закутана в ткань в яркую клетчатую и полосатую ткань длиной около десяти ярдов.