«А пятый мужчина?» — спросил я.

«Это Луций Эмилий Лепид Павел, также баллотирующийся на пост консула в следующем году, и именно он восстановил эту базилику во славу своих предков».

«Я слышал, на деньги Цезаря».

«Цезарь щедр к своим друзьям», — утверждал Саллюстий.

Свидетельства были очевидны повсюду. Стены портика покрывали изысканной мозаикой, изображающей историю рода Эмилиев со времён Ромула, весь интерьер был облицован ярким цветным мрамором, старая черепица была снята и заменена пластинами из сверкающей бронзы. Восстановленная базилика стала бы самым великолепным общественным зданием Рима, по крайней мере, пока какой-нибудь другой политик не решил бы разориться ради всеобщего восхищения.

«Кажется, странно видеть эту группу людей в одном месте», — заметил я.

«В Риме странные группировки стали правилом, — сказал Саллюстий. — Люди, которые ещё несколько месяцев назад враждовали друг с другом, теперь стали соратниками».

В этот момент один из Марчелли заметил нас и подтолкнул остальных. Консул посмотрел на нас и нахмурился.

"Что ты здесь делаешь?"

«Я просто решил заскочить и посмотреть, как идёт реставрация», — сказал я ему. «Выглядит чудесно, Луций Эмилий».

Он усмехнулся. «Благодарю вас». Затем он посмотрел на консула и сердито посмотрел на него. «И почему вы ставите под сомнение право Деция Цецилия находиться здесь? Это моя базилика, консул!»

«Его следовало бы посадить в тюрьму и ждать суда, — прорычал консул Марцелл. — Этот человек — убийца и позорище!»

«Еще не доказано», — сказал Манилий.

«Кому нужны доказательства?» — сказал Кай. «Он — логичный выбор».

Мне хотелось высказать что-нибудь о том поместье в Байях, просто чтобы посмотреть, как меняются их лица. Но некоторые вещи лучше держать про запас.

«В любом случае, этот негодяй не был потерей», – вставил Эмилий Павел. «А вы знали, что он пытался захватить мою базилику?» Он взмахнул унизанной перстнями рукой, окидывая взглядом все эти роскошные украшения. Рабочие сновали повсюду, завершая отделку: добавляя позолоту тут и там, доводя до блеска разноцветный мрамор, полируя тонкие слюдяные пластины, вставленные в окна верхнего яруса. «Он подождал, пока все основные работы почти не были завершены, а потом попытался вспомнить старое утверждение, что её построил Фульвий, а не Эмилий!»

«Это обоснованное заявление, — сказал консул Марцелл. — В молодости я слышал, что её называли Фульвией так же часто, как и Эмилией».

«Чепуха!» — воскликнул Эмилий Павел, покраснев. «Низкая клевета! Фульвианы — ничтожества, стремящиеся украсть славу более знатного рода! Это здание — гордость моей семьи, и мы всегда его содержали в порядке!»

Это было превосходное развлечение, и я думаю, что оно доставляло мне столько же удовольствия, сколько и Саллюстию.

Гермес прошептал мне на ухо: «Еще один подозреваемый».

Я кивнул, но ничего не сказал.

«Поддерживается вами!» — крикнул Гай Марцелл. «Всем известно, что ваш грандиозный проект реставрации — результат крупнейшей взятки в истории Республики! Даже сейчас по всему Риму люди начинают называть это место базиликой Юлия!»

Эмилий Павел побледнел как полотно. «И за что же, спрашивается, меня подкупают ? »

«Всем известно», — усмехнулся Гай Марцелл, — «что мы с тобой будем консулами в следующем году».

«Вы двое потратили больше, чем все остальные», — заметил трибун Манилий.

«И я, — продолжал Гай, — поклялся посвятить себя тому, чтобы вернуть Цезаря из Галлии и передать командование надёжному человеку, который достойно завершит эту бесконечную войну. Вам щедро заплатили за то, чтобы вы агитировали за продление полномочий Цезаря. Посмейте же вы это отрицать!»

«Отрицать, что я поддерживаю Цезаря? Никогда!» — сказал Эмилий Павел. «Он принёс Риму больше славы и богатств, чем все Клавдии во времена Энея! Он заслуживает всех почестей, которые может ему оказать сенат! Что же касается его даров мне, то подобные знаки внимания, которыми обмениваются высокопоставленные люди, — древний обычай, который ты усердно соблюдал!» — обратился он ко мне. «Деций Цецилий, разве Цезарь не помог покрыть долги, которые ты взял на себя, будучи эдилом?»

«На самом деле, — сказал я им, — он предложил оплатить всё. Но я не принял от него больше, чем моя семья сочла нужным». Казалось, все пытались переманить меня в лагерь Цезаря.

"Понимаете?" Эмилий Павел заплакал. «Такой честный человек, как претор нашего следующего года Деций Цецилий, не стыдится принять участие в щедрости Цезаря».

«С большей умеренностью, чем ты», — сказал консул, его преувеличенно пристальный взгляд окинул роскошную реставрацию. «Не пытайся выставить нас врагами Метеллов, Эмилий. Мы с ними не спорим».

Гневные, громкие голоса привлекали внимание. Люди начали стекаться с Форума, чтобы посмотреть представление. Вскоре собралась достаточно большая толпа, чтобы разгневанные политики обратили на это внимание и сбавили тон. Трое Марцеллов в сопровождении Манилия, разгневавшись, удалились.

Эмилий Павел снова улыбнулся и обратился к небольшой толпе, собравшейся в базилике: «Граждане! Я тепло приветствую вас всех, но здесь ещё много работы, поэтому я вынужден попросить вас всех пока уйти. Но я хочу, чтобы вы все вернулись сюда, когда я снова освятю базилику, как только вступлю в должность после выборов. Я устрою публичный банкет, на который приглашу вас и всех остальных граждан».

Это вызвало бурные овации толпы, особенно громче всех ликовали солдаты Цезаря. Его избрание, без сомнения, было обеспечено. Как только толпа разошлась, к нам присоединился Эмилий Павел.

«Похоже, следующий год будет важным, да, Деций?» — сказал он.

«Во всяком случае, оживлённо. Заседания Сената должны быть шумными».

«Я полагаю, я могу рассчитывать на вашу поддержку?»

Я уклонился. «Я всего лишь один голос в Сенате. Как претор, я не буду иметь права голоса в провинциальных делах. Вам нужно поговорить с трибунами следующего года. Судьба Цезаря больше зависит от народных собраний, чем от Сената».

«Совершенно верно», — проворчал Эмилий Павел и повернулся к Саллюстию: «Ты уже собрался, Гай Саллюстий?»

"Идти?"

«Да, иди. Я разговаривал с Аппием Клавдием Пульхром, и он уже составляет список людей, которых нужно исключить из Сената, когда он станет цензором в следующем году. Твое имя в нём есть».

«Изгнать меня?» — воскликнул Саллюстий в ужасе. «По какому обвинению?»

«Похоже, это безнравственно».

«Да разве я настолько хуже своих коллег в Сенате?»

«Ты знаешь это лучше меня, но Аппий тебя не любит, а для тех, кто ему не нравится, наступит трудный год».

«В каких безнравственных поступках обвиняют Саллюстия?» — спросил я. Мне просто необходимо было это услышать.

«Давайте посмотрим — в прошлом году, будучи трибуном, он, как предполагается, брал взятки, чтобы преследовать Милона и выступать против Цицерона, он живет в публичном доме, он разграбил сокровищницу Остии во время своего квестора там, он соблазнил жен по меньшей мере двадцати сенаторов, он также соблазнил весталку, он появился в Сенате шатающимся пьяным, он обесчестил некоторые статуи богов во время Флоралий, он был замечен с оружием в ежегодной драке из-за головы Октябрьского Коня, он прибегнул к шантажу, чтобы отправить военный катер в Цирту за свежими устрицами...»

«Я не сделал и половины этих вещей!» — возразил Саллюстий.

«Какая половина?» — спросил я его.

«Это самая низменная клевета, распространяемая врагами Цезаря».

«Но этого достаточно, чтобы тебя исключили», — сказал я ему. «На твоём месте я бы поговорил с Кальпурнием Писоном. Он почти наверняка будет вторым цензором, к тому же тесть Цезаря. Если он будет достаточно упорствовать, то, возможно, сможет тебя удержать».

«Не рассчитывай на это», — посоветовал Эмилий. «Жена Писона — одна из тех, в совращении которых тебя обвиняют. И ты лишь один из длинного списка, составленного Аппием».

«Кто еще?» — спросил я.

«Самый выдающийся — молодой Курио».

«Трибун, исполняющий обязанности?» — спросил я. «Чего он надеется добиться?»

«Во-первых, он может сделать жизнь Куриона невыносимой, — указывал Эмилий Павел, — хотя и не может немедленно принять против него меры. Во-вторых, он будет раздавать государственные контракты. У Куриона много друзей и сторонников среди богатых публиканов . Как вы думаете, скольким из них удастся получить или продлить контракты при этой цензуре?»

«Это, конечно, мощное оружие», — признал я.

«И, — напомнил нам Эмилий Павел, — трибун должен сложить свои полномочия в определённый срок — если быть точным, в декабре следующего года. Цензор такой обязанности не имеет. Он может оставаться в должности, пока не сочтёт её выполненной. Думаю, я могу предсказать, что Аппий останется в должности, пока не расправится со всеми магистратами, которые вызвали его недовольство в следующем году».

«Тогда у меня мало шансов сохранить нашивку с помощью быстрой взятки», — сказал Саллюстий. «Что ж, что один цензор постановил, другой может отменить. Может быть, мне даже не придётся ждать так долго».

«Как вы этого добьётесь?» — спросил я его. Изгнание цензорами обычно означало пятилетнее ожидание, пока на должность не займёт более благосклонная пара. Затем приходилось начинать всё с самого низа, избираясь на другую квесторскую должность и занимая её год, чтобы получить право на место в Сенате.

«Аппий не останется на своем посту дольше, чем ему нужно, чтобы поступить так, как говорит Эмилий Павел. У него не будет оправданий, и у него будут другие дела. Я попрошу Цезаря добыть для меня квесторство без повторных выборов. Он может добиться, чтобы комиции утвердили его аккламацией. Он сделал это для Марка Антония. Год такой каденции, и я смогу вернуться в Сенат». За несколько секунд Саллюстий придумал, как выйти из политического затруднительного положения, которое могло бы отпугнуть менее гибкого человека. Он был не лишён таланта.

«Вот видишь?» — сказал Эмилий Лепид Павел. «Быть другом Цезаря имеет свои преимущества». Он перестал улыбаться. «Взятка! Как будто я не стал бы поддерживать Цезаря, не будучи подкупленным! Эмилии и Юлии Цезари были союзниками на протяжении поколений».

Я не мог этого утверждать, но было ясно, что обвинение во взяточничестве его раздражало. Щедрость Цезаря могла сбивать с толку. Иногда он просто покупал преданность человека, как, очевидно, произошло с Курионом. Но столь же часто он был щедр к человеку, чья поддержка и так была неоспоримой.

«Как ты будешь вести дела в следующем году?» — спросил его Саллюстий. «Ясно, что у тебя на посту будет враждебно настроенный коллега».

«Многое будет зависеть от того, насколько велика моя поддержка. Я мало на что могу рассчитывать от Сената».

«Можете рассчитывать на меня, — сказал Саллюстий, — но, похоже, я посвящу себя литературным занятиям в своем загородном доме».

«Тогда, похоже, мне придётся обратиться к Народным собраниям. Именно там сейчас сосредоточена реальная власть».

И вот снова: класс против класса. Надвигалась война.

8

«Октавия сказала что-то важное», — сказала я Джулии.

«Что это было?»

«Я не помню».

«Это очень помогает». Мы сидели за ужином, и звуки веселья доносились из-за дверей и стен. Все развлекали солдат Цезаря, и пир выплеснулся на улицы и площади, где уже были накрыты столы, а вино лилось рекой. Мне бы хотелось быть там с ними.

«То есть, я помню всё, что она сказала. Просто не могу понять, что именно прозвучало неправдоподобно».

«Поспи, — посоветовала Джулия. — Возможно, тебя, как и Каллисту, посетит бог, который всё уладит».

«Такое может случиться», — признал я. «Кстати, об этой учёной даме: нашла ли она решение для кода?»

Джулия покачала головой. «Нет, я ушла из её дома вскоре после тебя. Я хотела дать ей возможность поработать над этим в одиночестве».

Мне было интересно, о чём на самом деле говорили эти двое. Обо мне и моих недостатках, конечно же.

Снаружи раздался стук в дверь, и через несколько мгновений вошёл мой отец в сопровождении Сципиона и Непота. Юлия подала вино и удалилась, не слишком этому обрадованная. Эти мужчины были слишком старомодны, чтобы обсуждать политику в присутствии женщины.

«Чему ты научился?» — потребовал отец. Я кратко отчитался о своих действиях, и он с отвращением фыркнул. «Ты зря потратил время, пока мы подыскивали для тебя поддержку».

«Нет, мне это интересно, — сказал Метелл Сципион. — Ты собрал множество доказательств, Деций. Сделал ли ты какие-нибудь выводы?»

«Всего несколько второстепенных выводов, которые могут привести к главному».

«Например?» — спросил Непос.

«Фульвий был убит тремя или более высокопоставленными людьми».

«Как это так?» — спросил отец. «Количество оружия говорит о нескольких нападавших, а ублюдка держали сзади. Уверен, твой друг-грек понимает, о чём говорит. С чего ты взял, что они были знатными или влиятельными людьми, а не просто уличным отребьем?»

«Неуклюжесть казни, — сказал я им. — Какой взрослый римлянин не знает, как убить человека ножом? Это часть подготовки каждого солдата, и даже те, кто никогда не служил в легионах, видели, как это делают на аренах, как прямыми клинками, так и изогнутыми сиками . Этот человек был убит множеством неглубоких порезов, словно какой-нибудь негодяй, казнённый восточным монархом. И порезы наносились прямыми клинками, не очень подходящими для этой задачи».

Сципион кивнул. «И джентльмен никогда не воспользуется сикой , даже для совершения убийства».

«Именно. И ещё вот что: все хотели участвовать, но никто не хотел быть тем, кто нанесёт смертельный удар».

«Ты меня потерял», — сказал отец.

«Мы это уже видели», — сказал я им. «Суть заговора — участвовать, но также обеспечить равноправное участие остальных. Вспомните, на какие абсурдные меры пошли люди Катилины, чтобы добиться смертной казни для каждого из них. Таким образом, никто не мог отступить, и никто не мог донести на других».