Из череды горных вершин Кипр превратился в узнаваемый остров, довольно красивый, хотя и не такой красивый, как Родос. Его склоны были покрыты пихтой, ольхой и кипарисом, а также, вероятно, миртом и акантом. По крайней мере, именно о такой растительности постоянно говорят поэты. Во всяком случае, мне она показалась прекрасной. Если я надолго окажусь в море, голая скала покажется мне прекрасной.

Гавань Пафоса расположена на западном побережье острова и оказалась изящным городом, построенным по типично греческому образцу, то есть идеально вписывающимся в рельеф местности, с прекрасными храмами на всех наиболее видных местах. По крайней мере, здесь Птолемеи сдержали свою обычную любовь к архитектуре больших размеров и сохранили храмы величественных размеров, подобно храмам материковой Греции и греческих колоний на юге Италии.

Пройдя мимо мола, мы прошли мимо военно-морского бассейна, окружённого ангарами для военных кораблей всех размеров, но они были пусты. Торговая гавань, напротив, была полна торговых судов. Кипр расположен в извилистом изгибе материка, так что Ликия, Памфилия, Киликия, Сирия и Иудея находятся всего в нескольких минутах плавания. Благодаря удобному расположению он стал естественным перекрёстком морских путей и процветал с момента появления первых поселений. До греков остров колонизировали финикийцы, и финикийские города сохранились до наших дней.

«Приведи нас к большому торговому доку, — сказал я Иону. — А потом отведи корабли в военно-морской бассейн».

«Похоже, там нам придется выбирать, где остановиться», — заметил он.

Гребцы плавно подвели нас к каменному причалу, выступавшему в гавань не менее чем на двести шагов. Я поднялся по короткой лестнице на вершину причала, и матросы подняли наш скудный багаж – всё это под бдительным взором неизменных зевак у причала. Кроме них, никакой официальной или какой-либо другой вечеринки не было. Обычно прибытие римских судов с сенатором на борту заставляло местных чиновников бежать в гавань, развеваясь на ветру. Но, с другой стороны, Кипр теперь был римским владением, так что, возможно, губернатор решил, что мне следует навестить его, а не наоборот.

«Где резиденция губернатора Сильвана?» — спросил я одного из грубиянов. Он лишь моргнул, и я повторил вопрос по-гречески.

Он указал на пологий склон позади себя. «Большой дом напротив храма Посейдона». Я едва понимал его. Кипрский диалект отличается от аттического так же радикально, как бруттианский от латыни.

«Пойдем, Гермес», – сказал я. Пара носильщиков подхватила наши сумки, и мы зашагали вдоль причала, пробираясь среди ящиков, тюков и амфор, заполонивших каждый свободный фут. Повсюду лежали штабеля коричневых металлических слитков в форме миниатюрных бычьих шкур. Со времен финикийцев медные рудники Кипра были основным источником этого металла, и он оставался основой процветания острова.

Над всепроникающим запахом моря переплетались ароматы трав, благовоний и специй, а также изредка ощущался уксусный запах, когда какой-то неуклюжий носильщик уронил и разбил амфору, из-за чего впустую расплескалось прекрасное вино. Это навело меня на мысль.

«Гермес-»

«Да, я знаю: найди, где хорошие винные магазины». Я хорошо его обучил.

О таком небольшом колониальном городе, как Пафос, можно сказать следующее: вам никогда не придётся далеко идти, чтобы добраться до места назначения. Храм Посейдона представлял собой изящное сооружение простого дорического ордера, и я мысленно отметил для себя, что нужно как можно скорее принести там жертву в благодарность за благополучное прибытие и прекрасную погоду для плавания.

Резиденция Сильвана представляла собой двухэтажный особняк, размеры которого были доступны лишь самым богатым в перенаселённом Риме. Раб у входа был одет в тонкое египетское полотно. Он позвал мажордома, и этот сановник оказался образованным греком с безупречной одеждой и внешним видом.

«Добро пожаловать, сенатор», — сказал он, изящно кланяясь. «Сенатор Сильванус не ожидал визита коллеги, но я знаю, что он будет очень рад и расстроен тем, что тот не смог поприветствовать вас лично».

«А где же он тогда?» — спросил я, как всегда раздраженный прислугой, чьи манеры лучше моих.

«Сегодня он приезжает к своему другу, великому полководцу Габинию, чья вилла находится недалеко от города. Он вернётся сегодня вечером. А пока позвольте мне предоставить его дом в ваше распоряжение». Он хлопнул в ладоши, и двое рабов взяли на себя заботу о наших сумках, пока Гермес давал чаевые носильщикам на пристани.

«Пока ваши покои будут готовы, пожалуйста, освежитесь в саду. Или, может быть, вы предпочтёте сначала искупаться?»

Это была удача. Обычно самый плохой дом лучше самой лучшей гостиницы. Этот дом не выглядел самым худшим в городе.

«Я голоден. Сначала что-нибудь поесть, потом ванна».

«Конечно. Надеюсь, ваше путешествие было не слишком трудным?»

Я без умолку рассказывал о поездке, пока он вёл нас через атриум в большой регулярный сад, полностью окружённый домом, подобно тому, как гимнастический зал окружает прогулочный двор. В Риме дома так не строили. В центре находился прекрасный пруд с мраморной окантовкой и фонтаном посередине. Казалось, мне повезло найти первоклассное жильё.

«Сегодня мы принимаем несколько высоких гостей», — сказал управляющий. «Ни один знатный человек не приезжает в Пафос, не воспользовавшись гостеприимством Силуана».

«Восхитительно», – пробормотал я. Повсюду стояли изысканные столы под ухоженными тенистыми деревьями, а розы цвели в больших глиняных горшках. За одним из таких столов сидела молодая женщина в простом, но роскошном платье из зелёного шёлка. В таком платье можно было бы купить неплохое поместье в Италии. Её волосы были рыжевато-каштановыми, совсем не обычного цвета, а кожа – почти прозрачно-белой. Но самое странное, что она писала на свитке папируса, а рядом с ней лежало несколько других свитков. Вокруг неё стояло несколько учёных на вид мужчин с длинными бородами и в потрёпанных одеждах.

Она подняла на меня взгляд, и я был заворожён её удивительными зелёными глазами. Она спросила: «Немцы поют?»

Я видел эти глаза однажды, много лет назад, на лице ребёнка, но такие глаза не забываются. «Принцесса Клеопатра! Я не ожидал увидеть вас здесь! И столкнуться с таким странным вопросом».

«Я вижу, что сенатор и королевская особа знают друг друга», — сказал дворецкий.

«Мы с сенатором Метеллом встречались несколько лет назад, Досон, в Александрии». «Тогда, сенатор, я позабочусь о вашем размещении». Он поклонился и удалился. Рабы поставили мне стул за столом Клеопатры, налили вино в прекрасный самсийский кубок и поставили тарелку с хлебом, фруктами и сыром с тихой, незаметной деловитостью, которой я мог только восхищаться. Почему мне никогда не удавалось найти таких рабов?

«Еще чуть больше двух лет назад ты был в Галлии с Цезарем», — заметила Клеопатра.

«Вы удивительно хорошо информированы». Вино было превосходным, но к тому времени я уже и ожидал, что оно будет таким же. «Мои услуги были не совсем героическими».

«Как минимум, выдающийся», – сказала она, улыбаясь. У неё была чудесная улыбка. «А вы участвовали в ранних кампаниях против Ариовиста и его германцев. Вот почему я спросил. О германцах известно так мало, и я совсем ничего не могу найти об их музыкальных достижениях».

«Не могу сказать, что они действительно поют, но они издают какой-то ритмичный, лающий звук, который доставляет им определённое удовольствие. Греческий рапсод не счёл бы это мелодичным. Галлы же, напротив, поют постоянно. Римлянам это режет слух, но к тому времени, как я ушёл, я научился ценить это просто ради самозащиты».

«Удивительно. Римляне редко ценят чужие обычаи и образ жизни». Это было совершенно верно. «Но, с другой стороны, у вас репутация весьма необычного римлянина». Она представила своих спутников, которые, как я и подозревал, оказались скучными старыми учёными, как местными, так и александрийскими.

«Кипр был родиной философа Зенона, — сказала она, — и я уверена, вы уже это знаете».

«Никогда не слышал об этом парне». Я лгал, но меньше всего мне хотелось ввязываться в философскую дискуссию.

«Я тебе не верю».

«Принцесса, в Риме, когда мужчина проявляет интерес к философии, это воспринимается как знак того, что он собирается уйти из общественной жизни. Слишком большие научные достижения означают, что вы провели юность в изгнании, в таких местах, как Родос и Афины. Ради моей репутации и моего политического будущего, пожалуйста, позвольте мне оставаться самим собой. Моя жена скоро приедет сюда и будет говорить о философии, поэзии и драме, пока ваши уши не превратятся в бронзу».

«Я слышал, что римские дамы из знатных семей часто более образованы, чем мужчины».

«Это зависит от того, что вы считаете образованием. Мужчины изучают войну, политику, право, государственное управление и искусство публичных выступлений. Чтобы овладеть всем этим, требуется много времени».

«Кажется, Цезарь — господин всех. Разве это шаг к тому, чтобы стать господином всех римлян?»

Этот разговор вёлся в самых разных направлениях. «Конечно, нет. Рим — республика, а не монархия. Ближайший к власти над всеми римлянами — это диктатор. Избрать диктатора может только сенат, да и то не более чем на шесть месяцев. Сенат и Цезарь совершенно не ладят». Это ещё мягко сказано. Цезарь относился к сенату с таким презрением, какого не видели со времён Мария.

«Египет — монархия, — сказала она, — и существует уже тысячи лет. Ваша республика существует… сколько, около четырёхсот пятидесяти двух лет, если верить преданию об изгнании Тарквиния Гордого?»

«Примерно так, пожалуй». Я попытался подсчитать, сколько лет это было, но не смог. «Но за нашу короткую историю мы добились неплохих результатов».

«Да, конечно. Но система управления, присущая городу-государству, оказывается неэффективной, когда речь идёт об огромной империи, не так ли?»

«Работает превосходно», — возразил я, лгая сквозь зубы. Наша шаткая старая система разваливалась под натиском империи, но я не собирался признаваться в этом иностранной принцессе, какими бы прекрасными ни были её глаза.

«Мне кажется, у вашего Цезаря другие взгляды. Он, кажется, весьма выдающийся человек».

«Просто очередной полководец, — заверил я её. — Он молодец, но взгляните на Габиния. Насколько я понимаю, он здесь, на Кипре. Ещё пару лет назад он был так же успешен, как Цезарь и Помпей. Теперь же он плюёт на последнее приобретение Рима, и всё потому, что нарушил законы. Ни один солдат не выше Сената и народа». Заявление лицемерное, но я изо всех сил старался в него поверить, несмотря на все доказательства обратного.

«Вот ещё одна вещь, которую я не понимаю», — сказала она. «Как может процветать нация, если её полководцы преследуют и изгоняют друг друга? Именно такое поведение разрушило Афины».

«Ну, они же всё-таки греки. Как вы оказались на Кипре, принцесса?»

«После того, как вы, римляне, свергли моего дядю и довели его до самоубийства, нам пришлось уладить некоторые юридические вопросы. Я здесь как представитель моего отца. Понятно, что он не захотел приехать лично».

«Не могу понять, почему. Вы, Птолемеи, убиваете друг друга с такой скоростью, что он вряд ли станет возражать против того, чтобы мы избавились от его брата». У меня не было личной неприязни к Клеопатре, но меня задел этот непривычный антиримский настрой.

Её лицо вспыхнуло. «И заодно отняла Кипр у Египта!» «Это, конечно, можно обсудить. Катон говорит мне, что Кипр может быть возвращён Египту, если твой отец продолжит строго соблюдать наши договоры».

«Когда вы, римляне, возвращали захваченную землю?» «Не могу сразу вспомнить пример, — признался я, — но я здесь не с дипломатической миссией. Я преследую пиратов».

«О, как волнительно!» Враждебность слетела с неё, словно сброшенная одежда. «Можно мне пойти?» Теперь она говорила так, как говорила та, кем была на самом деле: девушка лет шестнадцати.

«Возможно, это неразумно. Большинство моих людей лишь отчасти принадлежат к человеческой расе, а либурниец — это не королевская баржа и даже не маловажная трирема».

«У меня здесь своя яхта. Это практически «Либурнианец», полностью вооружённый, и все мои люди — опытные морские пехотинцы».

«Ну, э-э…» Моя решимость рушилась.

«Возможно, вам понадобятся все корабли, которые вы сможете получить».

«Это правда, но...»

«Вот, видите? И прецедент есть. Царица Артемисия Галикарнасская командовала кораблями в битве при Саламине».

«Так и было», — пробормотал я. «Насколько я помню, ей удалось выпутаться из этой ситуации благодаря эффектному предательству».

«Царица делает то, что должна, ради блага своего государства», — сказала Клеопатра. Мне следовало бы уделить больше внимания этому замечанию.

«Что ж, мне было поручено поддерживать самые тёплые отношения с вашим отцом, царём Птолемеем». Это была ещё одна наглая ложь, «но вы должны понимать, что я командую этим небольшим флотом, и ваш царский статус не даёт вам никаких военных прав».

Может показаться, что я сдался довольно легко, но меня к этому побудили вовсе не красота и прославленное обаяние Клеопатры. Нет, мои мотивы были исключительно военными. Её яхта предоставляла мне четыре корабля вместо трёх, а её наёмные головорезы, несомненно, были как минимум не хуже моих.

«Понятно», – сказала она, сияя от счастья. «Я буду просто одним из ваших шкиперов». Я и раньше замечал, что королевские особы часто проявляют самую непостижимую склонность изображать простолюдинов. Короли иногда надевают простонародные одежды и тусуются по тавернам; королевы отправляются в деревню, берут посох и притворяются пастушками; принцы и принцессы надевают цепи непокорных рабов и требуют, чтобы ими какое-то время помыкали, но ненавязчиво. Всё это очень загадочно.

Вскоре после этого я отправился в ванну и какое-то время нежился, пока меня натирали ароматным маслом, скребли золотыми щетками – ну, позолоченными, конечно, – и томили в раскаленном кальдарии. Пару часов такого отдыха – и я был готов к ужину. Я чувствовал, что долго так хорошо жить не смогу, поэтому решил извлечь из этого максимум пользы.